скрыть общую навигацию по сайту

Аналитическая философия

В.П.Филатов

 

1. Общая характеристика аналитической философии

 

В большинстве философских концепций можно выделить две составляющих. Одна - это изложение философом своих представлений о мире и человеке, о моральных принципах или смысле жизни. Вторая - это более или менее строгие аргументы, которые философ приводит для обоснования своей позиции и для критики других взглядов. Первую можно назвать «мировоззренческой» (или метафизической) стороной философствования, вторую - ее «аналитической» стороной. Соотношение этих составляющих в философских концепциях разное. Есть мыслители пророческого типа, например, Ницше или Бердяев, которые передают свое видение реальности яркими образами и метафорами, эмоционально насыщенным литературным языком, не утруждая себя при этом доказательствами. Но многие философы, такие как Юм или Кант, основное внимание уделяли рациональной аргументации и писали свои произведения достаточно сухим и точным языком.

 

В самом начале XX века возникло направление «аналитической философии», которое заявило, что главная, если не единственная задача философа - это аналитическая деятельность. Философы-аналитики объявили себя наследниками всей строгой, научно-рационалистической традиции в европейской философии, к которой они относили Аристотеля и Декарта, Локка и Юма, Лейбница и Канта.

 

Само название этого направления связано с термином «анализ». В любом философском словаре мы можем прочитать, что этот термин идет от древнегреческого слова analysis, которое означает «разложение», «расчленение» целого на части. Анализ может быть реальным расчленением предмета, например, когда ученый-химик разлагает сложное соединение на простые химические элементы. Но чаще речь идет о мысленном анализе, в ходе которого в сложном предмете выделяются составляющие его части и проясняются отношения между ними.

 

Такое обычное понимание анализа еще не позволяет понять специфики аналитической философии. С одной стороны, анализ в такой широкой трактовке использует в своем мышлении любой человек. С другой стороны, далеко не все философы-аналитики только тем и занимаются, что расчленяют изучаемые ими явления на простейшие составляющие. Анализ в обсуждаемом здесь направлении философии понимается скорее как определенный тип или стиль философского мышления, который противопоставляется другим типам философии.

 

Какие же способы философствования аналитические философы критикуют и считают неприемлемыми, а какие – оценивают положительно и применяют в собственной деятельности?

 

Бесплодными, вводящими людей в заблуждение способами философствования аналитики считают прежде всего:

 

построение больших спекулятивных (метафизических) систем (наиболее яркое проявление чего они находят в учениях классиков немецкого идеализма Фихте, Шеллинга и особенно Гегеля);

 

понимание задачи философии как выражения «чувства жизни» или «смысла бытия человека» (Такой тип философии приписывается, например, Ницше, философам-экзистенциалистам – Хайдеггеру, Сартру и др. Подобные мыслители, по мнению аналитиков, являются не философами, а людьми, ошибочно использующими философский язык для выражения того, к чему он не приспособлен. Адекватным выражением «чувства жизни» является искусство, а эти философы путают жанры, пытаясь в псевдотеоретической форме говорить о том, что можно выразить лишь в поэзии или музыке.).

 

Критический настрой аналитических философов против такого рода философии неизменен. Но особенно сильным он был в 1920—30-е годы, когда в Германии резко возросло влияние Хайдеггера, а во Франции многие увлекались Гегелем. В результате в это время сложилась жесткая оппозиция между аналитической философией и тем, что обобщенно стало называться «континентальной философией» [1]. Ныне эта оппозиция смягчилась, поскольку сошел со сцены экзистенциализм, а аналитическая философия стала более толерантной.

 

Производными от этой общей установки и также неприемлемыми философы-аналитики считали такие проявления философской работы:

 

использование в философских текстах ярких выражений, метафор, аналогий и других риторических приемов в ущерб рациональной аргументации;

стремление к нарочитой темноте изложения, к использованию понятий и категорий, максимально далеких от слов естественного языка и понятий здравого смысла;

 

игнорирование эмпирических фактов;

 

антисциентизм, проявляющийся в том, что научное мышление трактуется как инструментальный тип мышления, более низкий и плоский в сравнении с «метафизическим» мышлением.

 

Фило­софов, работающих в рамках аналити­ческой традиции, отличает иное понимание задач и методов философии. Хотя их не объединяет какое-то единое «учение» и даже общая трактовка методов философского анализа, они так или иначе разделяют такие основные установки и нормы аналитического стиля в философии:

 

задача философа состоит в анализе конкретных проблем, а не в разработке мировоззрения или построении спекулятивных систем;

 

ценность философской работы заключается прежде всего в убедительности и качестве рациональной аргументации, а не в достоинствах ее литературного стиля или в том эмоциональном впечатлении, которое она оставляет;

 

ошибочно считать, что о философских проблемах можно говорить лишь на заумном и туманном языке, ясность и точность понятий и суждений – достоинство философского рассуждения;

 

необходимо всегда уделять большое внимание языку как средству представления реальности и выражения мысли, учитывая при этом, что употребление языка может приводить к ловушкам и заблуждениям;

 

где это уместно, стоит привлекать логический анализ, позволяющий уточнять смысл понятий, логическую форму суждений и умозаключений;

 

философствование не должно чураться эмпирии, фактов, которые поставляет нам и наш жизненный опыт, и различные науки, - обсуждение и анализ разнообразных фактов необходим для прояснения любых философских проблем [2];

 

нельзя недооценивать методы и результаты науки: конкретные науки дают нам наиболее обоснованное и достоверное на данный момент знание о мире, философ не может и не должен конкурировать в этом с учеными, поскольку у него нет каких-то особых (например, «диалектических» или «метафизических») средств для познания сути вещей и явлений;

 

философ поэтому должен занимать иную, чем ученый позицию – рефлексивно-аналитическую: он должен сознавать существенное различие между двумя типами вопросов, первые из которых касаются природы вещей, вторые – природы понятий и других концептуальных средств, с помощь которых мы говорим о вещах и познаем их.

 

В нашей философской литературе аналитическую философию иногда изображают как сухое и малоинтересное занятие, копирующее методы конкретных наук или, из-за чрезмерного увлечения логическими средствами анализа, превращающее философию чуть ли не в математику. Подобная картина далека от реального положения дел. Представители аналитической школы обсуждают весь круг проблем, которым заняты и философы других направлений. Они просто считают, что подходить к этим проблемам нужно более въедливо, открыто и строго. Поэтому так трудно дать какое-то краткое определение этой философии, которое охватывало бы все ее разветвления. Чтобы избежать этих трудностей и одновременно передать без особых искажений общий дух этого философского направления, приведем описание природы и задач философии так, как их понимает типичный современный философ-аналитик: «Философия не похожа ни на естествознание, ни на мате­матику. В отличие от первого, она не может опереться на эксперимент, но только на мышление. В отли­чие от второй, она не располагает формальными методами доказательства. Философское исследование — это именно по­становка вопросов и их осмысление, формулировка идей и поиск аргументов по их опровержению, а также изучение того, как на самом деле работают наши понятия и концеп­ции. Главная забота философии — критически исследовать и осмыслить самые обыкновенные идеи, которыми каждый из нас, не задумываясь, пользуется изо дня в день. Историк задается вопросом о том, что случилось в такой-то момент прошлого, а философ спрашивает: «А что такое время?» Математик исследует отношения между числами, а фило­соф спрашивает: «Что есть число?» Физик занят строением атома и объяснением гравитации, а философ спрашивает: «Откуда мы знаем, что вообще что-либо существует вне на­шего сознания?» Психолог изучает процесс овладения язы­ком у детей, а философ спрашивает: «Что придает словам смысл?» Кого-то волнует вопрос: допустимо ли проскочить в кинотеатр без билета? Философ же спрашивает: «Что де­лает наши поступки правильными или неправильными?» [3].

 

2. Классики аналитической философии

 

Современная аналитическая философия представляет собой многолюдное и интернациональное философское движение. В отличие от сходного с ним в этом отношении феноменологического движения в нем не было признанного лидера, каким для феноменологии был Э. Гуссерль. Тем не менее, ряд философов выделяется в качестве родоначальников и своего рода классиков аналитической философии, поскольку они внесли наибольший вклад в ее развитие. К их числу обычно относят англичан Б. Рассела, Дж. Мура, Г. Райла, П. Стросона, немцев Г. Фреге и Р. Карнапа, австрийца Л. Витгенштейна, американцев У. Куайна и Д. Дэвидсона.

 

В данном кратком историческом обзоре невозможно рассмотреть даже главные идеи этих философов. Поэтому мы ограничимся лишь немногими именами.

 

 

Бертран Рассел и Джордж Мур

 

В Великобритании со времен Френсиса Бэкона сложилась мощная философская традиция эмпиризма (Локк, Беркли, Юм, Милль), которую, казалось бы, ничто не могло поколебать. Однако в конце XIX в. эта традиция прервалась, и в ведущих университетах стало господствовать неогегельянство. Бунт против этого чуждого британской ментальности «абсолютного идеализма» подняли молодые философы Дж. Мур и Б. Рассел. Как писал позднее Рассел в своей «Автобиографии», освобождение от «Абсолюта» было для них подобно освобождению из темницы: «Словно бежав из тюрьмы, мы позволили себе думать, что трава зеленая, что солнце и звезды существовали бы, даже если бы никто о них не знал… Мир, который был тощим и логическим, внезапно стал богатым, многоликим и устойчивым». В ходе критики идеалистической метафизики и выработки собственной позиции эти философы заложили основные принципы аналитической философии.

 

Бертран Рассел (1872—1970) — крупнейший британский философ ХХ в., родился в древней аристократической семье. Вместе с Дж. Муром он учился в Кембриджском университете. После недолгого увлечения идеализмом Рассел занимался логическими исследованиями и философскими основаниями математики. Свои взгляды он изложил в книге «Принципы математики» (1903) и принесшем ему славу трехтомном трактате «Principia Mathematica» (1910-1913), написанном совместно с математиком А.Н. Уайтхедом. В этих работах была разработана система современной формальной логики и показано, что математику можно свести к логике. На основе новых логических средств Рассел создал «философию логического атомизма», от которой идет большинство направлений аналитической философии. Рассел прожил долгую жизнь, написал немало философских и публицистических книг. Его книга «Проблемы философии» (1912) в англосаксонских странах до сих пор считается лучшим введением в философию. Вопросам познания посвящены такие его работы, как «Наше познание внешнего мира» (1914), «Исследование значения и истины» (1940) и обобщающая работа «Человеческое познание: его сфера и границы» (1948). Он также автор известной «Истории западной философии» (1945) и трехтомной «Автобиографии» (1967-1969) В конце жизни Рассел вел активную общественно-политическую деятельность, в 1955 г. совместно с Эйнштейном выступил инициатором манифеста, был первым президентом Компании за ядерное разоружение, Рассел отличался широтой интересов и готовностью менять свои взгляды. Однако при всех изменениях сквозной для него была идея соединения методов логического анализа и эмпиризма. В своей «Истории западной философии» эту позицию он характеризует как «аналитический эмпиризм», который «отличается от аналитического эмпиризма Локка, Беркли и Юма тем, что он включает в себя математику и развивает мощную логическую технику. Поэтому он способен достигнуть определенных ответов на некоторые вопросы, имеющие характер науки, а не философии. По сравнению с философиями, которые создают системы, логический эмпиризм имеет то преимущество, что он в состоянии биться над каждой из своих проблем в отдельности, вместо того чтобы изобретать одним махом общую теорию всей вселенной. Его методы в этом отношении сходны с методами науки. Я не сомневаюсь, что, насколько философское познание возможно, его надо будет искать именно такими методами» [4].

 

Классический британский эмпиризм стремился реализовать концепцию, которую можно назвать психологическим атомизмом. Анализ человеческого мышления и познания был направлен, во-первых, на обнаружение ис­ход­ных эле­мен­тов чув­ст­вен­но­го опыта — «про­стых идей», своего рода атомов, на которых базируется все наше знание. Во-вторых, анализ должен выявить психологические механизмы, с помощью которых из этих атомов путем их ком­би­ни­ро­ва­ния и обобщения создаются сложные идеи.

 

В своем логическом эмпиризме Рассел пытался реализовать сходную по духу программу, но средствами не психологического, а логического анализа. В наиболее четком виде это реализовалось в его концепции «логического атомизма».

 

Согласно эмпиризму, существует множество отдельных чувственно воспринимаемых вещей и фактов. Когда мы мыслим и говорим о них, мы используем естественный язык и его обычную грамматику. Но это нередко вводит в заблуждение и приводит к парадоксам. При анализе эта поверхностная грамматика должна заменяться «глубинной», логически точной грамматикой.

 

Поясним это самым простым примером. Суждения о фактах мы выражаем в предложениях. Обычно предложения бывают сложными, например: «Сократ был философом и учителем Платона». Такие сложные предложения Рассел назвал «молекулярными». Анализ расчленяет их на «атомарные» предложения: «Сократ был философом» и «Сократ был учителем Платона».

 

Философия логического атомизма утверждает, что при анализе нужно всегда доходить до таких простейших, далее неразложимых элементов, в которых языковые выражения ясно связаны с фактами. Эта прямая и ясная связь позволяет установить истинность или ложность атомарных, а затем и сложных предложений.

 

В простейших случаях такой логический анализ не вызывает особых затруднений. Однако бывает так, что выяснить связь суждений с фактам непросто. Это относится, например, к суждениям, в которых утверждается существование или несуществование чего-либо. Так, в философских спорах часто встречаются фра­зы «Абсолют не существует», «материя существует» и т.п. При этом часто считается, что раз есть идея определенной «сущности», а также понятие, которое ее обозначает, то и эта сущность каким-то образом существует.

 

В ходе анализа этих проблем Рассел разработал теорию дескрипций (описаний), которая, по его мнению, позволяет прояснить многовековые споры философов о существовании. Рассмотрим, например, суждение «Пегас не существует». Хотя в нем отрицается реальное существование Пегаса как крылатого коня, остается возможность утверждать, что Пегас существует в неком идеальном виде, скажем, в некоем платоновском мире идей. Для разрешения таких проблем Рассел предлагает заменять имена на описания. В результате мы получаем суждение: «Неверно, что существует такой объект, который обладает свойством быть конем и одновременно свойством быть крылатым». В итоге мы избавляемся от пустого имени и от проблемы существования того, что оно обозначает. Этот метод Рассел сравнивал со знаменитой «бритвой Оккама», устраняющей размножение мнимых сущностей, и считал его эффективным средством для критики спекулятивных учений, придумывающих различные виды идеальных сущностей.

 

Джордж Мур (1873-1958) учился вместе с Расселом в Кембридже, а затем преподавал там философию. Долгие годы был главным редактором центрального британского философского журнала «Mind». Мур первым выступил против школы абсолютного идеализма, противопоставив ей принципы реализма (убеждения в независимом от мышления существовании реальности) и здравого смысла. Он не стремился построить собственную философскую систему, считая главным делом философа прояснение тех туманных и вводящих в заблуждение понятий и вы­ра­же­ний, которых так много в философских рассуждениях о реальности и сознании, истине и добре. Важным шагом Мура стало перенесение аналитического стиля мышления в моральную философию. Наиболее известными работами Мура являются статьи «Опровержение идеализма» (1903), «Защита здравого смысла» (1925), «Доказательство внешнего мира» (1939) и книги «Принципы этики» (1903) и «Некоторые главные проблемы философии» (1958).

 

В отличие от Рассела Мур не пользовался средствами формальной логики. Он понимал анализ прежде всего как тщательное прояснение понятий, которые используются в философских рассуждениях. Этот метод в аналитической философии получил название «кон­цеп­ту­аль­ный ана­лиз».

 

Более конкретно, Мур считал, что проанализировать поня­тие — значит найти другое понятие, которое будет тождественно анализируемому, но может быть выражено иными словами, в результате чего его смысл станет яс­ным и от­четливым. Возьмем, например, понятие «брат». Если мы заменим его на тождественное понятие «единоутробный родственник мужского пола», то получим более точное и строгое понятие, проясняющее исходное.

 

Разумеется, Мур не занимался перефразировкой подобных обиходных понятий в духе шутливого трюизма: «дверь – это дыра в стене, туда – вход, обратно – выход». Главным предметом его концептуального анализа были туманные, нечеткие понятия, которые он находил в эпистемологических и моральных учениях философов-идеалистов.

 

Мур верил в то, что здравый смысл и простые и ясные выражения ес­те­ст­вен­но­го язы­ка являются безошибочными. Поэтому подлежащие анализу понятия и выражения нужно «переводить» на язык здравого смысла. То, что выдерживает такой перевод, сохраняет свое значение для философии. Если же понятия и высказывания невозможно переформулировать на естественном языке, если они противоречат здравому смыслу, то их следует отвергнуть. Это не означает, что он стремился опровергнуть все утверждения философов, главное для него было - показать, насколько их утверждения отличаются от того, что говорят обычные люди.

 

Несомненной заслугой английского философа было распространение аналитического метода на область философии морали. И здесь он прежде всего анализировал смысл основных понятий и правомерность способов этической аргументации.

 

 

Людвиг Витгенштейн

 

Выдающуюся роль в развитии аналитической философии сыграл один из крупнейших мыслителей XX в. Людвиг Витгенштейн (1889-1951). Он родился в Вене в богатой семье сталелитейного магната. Сначала Витгенштейн получил инженерное образование в Германии и Англии. Занимаясь в Англии расчетами пропеллеров для самолетов, он все более увлекался чистой математикой. Этот интерес привел его к книге Рассела «Основания математики», благодаря чему Витгенштейн заинтересовался философией и в 1912-13 гг. учился в Кембридже у Рассела.

 

Первую мировую войну Витгенштейн провел на фронте, где написал небольшой «Логико-философский трактат», который вышел в 1921 г и принес ему известность. Большое влияние на личность Витгенштейна оказало религиозно-этическое учение Л.Толстого. После смерти отца ему досталось весьма значительное состояние, но он передал его на поддержку австрийской литературы и последующие годы жил чрезвычайно просто и скромно. В 1920-е гг. Витгенштейн ушел из философии и работал простым учителем в австрийской деревушке. В 1929 г. его опять потянуло к философии, он вернулся в Кембридж, где провел оставшуюся жизнь. Его лекции производили сильное впечатление на слушателей, поскольку он не пользовался никакими записями, непосредственно мыслил перед аудиторией.

 

Витгенштейн считал, что философы не должна выдвигать никаких учений, «философия есть не учение, а деятельность». Цель этой деятельности - прояснение мыслей. Это прояснение теснейшим образом связано с анализом языка, поскольку языком заданы как возможности мышления, так и его границы. При этом язык не только выражает, но и «переодевает мысли». Поэтому деятельность философа-аналитика Витгенштейн также сравнивал с работой врача: он излечивает от «метафизических заболеваний», вызванных ловушками языка.

 

Философию Витгенштейна обычно подразделяют на два периода: ранний и поздний. В «Трактате», выразившем его ранние взгляды, он дал свой вариант логического атомизма, а также очертил сферу того, что невыразимо в языке и о чем «следует молчать». Мир - это совокупность фактов. О фактах нужно говорить на языке естественных наук. Этот язык необходимо прояснять и уточнять с помощью логики, чтобы он стал точным отображением, картиной реальности, подобно тому, как географическая карта является образом поверхности Земли. Но помимо фактов для жизни человека важны этические, религиозные ценности. Это область «мистического», о которой науки ничего сказать не могут. Она вообще находится вне мира и потому невыразима в языке.

 

В поздний период Витгенштейн отказался от логического анализа и идеала точного языка как копии мира. Он сам признал, что идеал точного искусственного языка внутренне противоречив, в частности, потому, что всякий искусственный язык нуждается для своего введения в другом, уже находящемся в употреблении языке, а в конечном счете – в естественном языке. Это была одна из причин, почему его поздние исследования сосредоточились на описании многообразия форм употребления естественного языка. Эти формы он называл «языковыми играми». Их бесконечно много, они соответствуют многообразию форм жизни людей. Слова естественного языка не имеют однозначной связи с предметами, и их значение определяется способами их употребления в языковой игре. Описанию сложнейшего функционирования языка посвящена главная работа позднего Витгенштейна - «Философские исследования». Эта книга вышла уже после его смерти и стала своего рода Библией, из которой черпали идеи многие философы-аналитики.

 

 

Уиллард Куайн

 

Уже перед Второй мировой войной аналитическая философия становится все более и более популярной в США. Этому было несколько причин. Рассел и другие европейские философы-аналитики постоянно приглашались в американские университеты для чтения лекций. Молодые философы из США ехали учиться в университеты Кембриджа, Оксфорда и Вены – основные центры аналитической философии. Приход нацистов к власти в Германии, аншлюс Австрии вынудил многих философов аналитической школы эмигрировать в США, где их охотно принимали университеты. Ориентированная на нормы рационализма, научности и прагматизма, американская философия к тому времени была готова к принятию аналитического стиля философии. И вскоре в США появились свои представители этого направления первоклассного уровня.

 

Наиболее видным из них является Уиллард ван Орман Куайн (1908-2000). Он изучал философию в Гарвардском университете под руководством А. Уайтхеда, соавтора Б. Рассела по логическим исследованиям. В 1932 г. он был в Европе, участвовал в работе Венского кружка. Особое влияние на него оказал Р. Карнап, которого он называл своим «великим учителем». Затем многие годы Куайн работал в Гарвардском университете, с перерывом на войну, во время которой он служил в военно-морском флоте.

 

Куайн много занимался проблемами логики. Вместе с тем в ряде работ он внес фундаментальный вклад в развитие центральных областей философии – эпистемологии и онтологии. В англо-американском философском мире он признается крупнейшим онтологом XX века.

 

Для теории познания наиболее важна его работа «Две догмы эмпиризма» (1951). Первой догмой, против которой выступил Куайн, является резкое различие между «аналитическими» и «синтетическими» суждениями. Оно идет от введенного Лейбницем различения между истинами разума и истинами факта, различием между отношениями идей и данных опыта Юма, аналитических и синтетических истин Канта.

 

В XX в. четкую грань между этими суждениями проводили логические позитивисты. Они считали, что истинность аналитических суждений определяется лишь значением входящих в них понятий, тогда как синтетические истины должны обосновываться фактами. Как разъяснял, например, Карнап, утверждение «все собаки — животные» является аналитическим, поскольку в значение термина «собака» входит «быть животным». Поэтому нам не надо проводить каких-то наблюдений или ставить эксперименты над собаками, чтобы убедиться в том, что все они — животные. С другой стороны, утвер­ждение «Луна вращается вокруг Земли» является синтетическим, поскольку для его подтверждения требуются наблюдения и факты. Это различие для современного эмпиризма было, действительно, фундаментальной «догмой». На нем, во-первых, держалось убеждение, что не может быть априорных синтетических суждений, иначе говоря – познания реального мира, не опирающегося на опыт. Во-вторых, оно позволяло четко различать два основных типа наук: логику и математику, которые имеют дело с аналитическими суждениями, но ничего не говорят нам о реальном мире, и эмпирические науки (физику, биологию, психологию и т.п.), в которых производится синтетическое знание.

 

Куайн критикует эту точку зрения, тщательно анализируя аналитические суждения. Он выделяет в них два типа. Первый образуют логические истины. Примером этому может быть суждение «ни один неженатый человек не женат». Его истинность, действительно, можно установить, не обращаясь к фактам. Но это чисто логическая истина, которая не зависит даже от значения понятий. Так, мы можем подставить в это суждения вместо «неженатый» слова «неглупый», «невысокий», «нетолстый» и т.п. и получим аналогичные истины, поскольку истинность таких суждений определяется лишь их логической формой.

 

Иначе дело обстоит с другим типом суждений, которые также считаются аналитическими, но не являются чисто логическими истинами. Это суждения типа «ни один холостяк не женат». Сколько бы мы не анализировали само слово «холостяк» мы не получим из него понятия «неженатый человек». Поэтому аналитичность в этом случае связывают с синонимией этих понятий: говорят, что эти понятия обозначают один и тот же объект. Поэтому в любых суждениях их можно заменять одно на другое. Однако, если мы возьмем суждение «"Холостяк" содержит меньше десяти букв», то увидим, что при замене «холостяк» на «неженатый человек», оно станет не истинным, а ложным.

 

Куайн также использует знаменитый пример Г. Фреге с понятиями «вечерняя звезда» и «утренняя звезда», которые обозначают один и тот же объект – планету Венера. В этом случае ясно, что некий древневавилонский астроном, который догадался, что «вечерняя звезда» и «утренняя звезда» обозначают одну и ту же вещь, понял это не в результате анализа значения этих слов, а путем наблюдений и размышлений над фактами. Современные люди, чтобы убедиться в том, что «холостяк» тождественно «неженатому человеку», конечно, не проводят наблюдений над поведением различных холостяков. Они достают соответствующий словарь и читают в нем, что это синонимы. Однако лексикография — эмпирическая наука, и она отождествляет «холостяка» с «неженатым человеком» поскольку устанавливает синонимическую связь этих выражений на основе изучения их использования в реальной практике языка.

 

В результате обсуждения всех этих сложностей, связанных с понятиями аналитичности как синонимии, Куайн приходит к выводу, что между аналитическими и синтетическими суждениями нет четкой разделительной линии. Поэтому вера, что таковая существует, является догмой эмпириков, от которой нужно отказаться.

 

Вторая догма эмпиризма связана с первой и также имеет давнее происхождение. Еще Локк и Юм настаивали на том, чтобы каждая идея была связана с чувственным источником. В современном логическом эмпиризме это требование приняло форму ради­кального эмпирического редукционизма: «каждое осмысленное суждение о реальности должно допускать перевод в суждение о непосредственном опыте».

 

Куайн не против эмпиризма как такового, свою позицию он называет «эмпиризмом без догм». Но он доказывает, что радикальные эмпирики не правы, когда требуют непосредственного эмпирического подтверждения любого отдельного суждения. В человеческом познании так не бывает: отдельные суждения тесно связаны друг с другом, в научном знании есть очень общие суждения (например, «энергия сохраняется»). Потому, считает Куайн, наши суждения о внешнем мире подлежат суду чувст­венного опыта не поодиночке, но всегда в виде некоторого связанного целого. Такую позицию еще в начале XX в. отстаивал французский физик и философ Пьер Дюэм. Куайн дал ей более глубокое и современное обоснование, и ныне она получила название «тезиса Дюэма—Куайна». Вот ее сжатая формулировка: «Вся совокупность нашего так называемого знания или убеждений, начиная с не поддающихся обобщения фактов географии и истории и заканчивая основополагающими законами атомной физики и даже чистой математики и логики, есть человеческая конструк­ция, которая соприкасается с опытом только по краям. Или, выражаясь по-иному, наука в целом подобна силовому полю, пограничными условиями которого является опыт. Конфликт с опытом на периферии вызывает перестройку внутри самого поля. Приходится перераспределять истинностное значение некоторых наших высказываний. Переоценка одних высказываний влечет за собой переоценку других в силу их логических взаимосвязей… Существует довольно широкий выбор в отношении того, какие высказывания подлежат переоценке в свете любого противоречивого опыта. Никакой отдельный опыт не связан с какими-либо отдельными высказываниями внутри поля иначе, нежели косвенно, благодаря соображениям равновесия, воздействующим на поле как целое» [5].

 

По мнению Куайна, с таким строением знания связано и отсутствие четкого различия между аналитическими и синтетическими суждениями. Первые расположены с центре этого целостного поля, поэтому мы склонны рассматривать их скорее как язык науки, а не как суждения опыта. Но по сути наука в целом зависит одновременно от языка и опыта, И никакая составляющая человеческого знания не является чистой идеей или чистым фактом. Они всегда переплетены и вместе образуют, как метафорически выражается Куайн, бледно-серую ткань, в которой черное идет от факта, а белое от языка, при этом не видно ни одной полностью белой или черной нити.

 

Рассмотрим теперь онтологические идеи Куайна, которые он раскрывает в работах «Слово и объект» и «Онтологическая относи­тельность». Онтологию Куайн понимает не как некое метафизическое размышление о бытии, но как тщательный анализ тех допущений о существовании различных объектов, которые явно или неявно принимаются людьми, когда они используют определенный язык или создают различные теории. Конечно, существующее в целом не зависит от того, как оно вписано в наш язык, но мы всегда говорим о вещах, их качествах и отношениях, находясь внутри языка и с помощью теорий. О существующем «как таковом» никто, включая философов, ничего сказать не может.

 

Куайн считает, что философы не должны поощрять засорение мира различными мнимыми сущностями - их он называет «онтологическими сорняками». Он призывает предпочитать «пустынные ландшафты» и допускать существование каких-либо объектов, лишь когда это абсолютно необходимо.

 

Более или менее ясно, что существуют такие отдельные вещи, как камни и деревья, реки и горы, птицы и рыбы и т.п. Они так недвусмысленно стимулируют органы наших чувств и определяют наш язык, что в их существовании сомневались только самые отчаянные скептики. Однако по мере развития человеческой культуры и науки пустынные ландшафты заселялись всевозможными сущностями с самыми экзотическими свойствами.

 

Древние греки, используя язык времен Гомера, расселили в мире олимпийских богов, пегасов и кентавров, сирен и единорогов. Пифагорейцы и последующие математики постулировали существования чисел, геометрических фигур, множеств и других абстрактных сущностей. Платон доказывал, что существуют не только белые лошади и красивые люли, но «белизна» и «красота», «лошадность» и «идея человека». Если мы принимаем вместе с географами их язык, то в мире наряду с озерами и горами появляются меридианы, экватор и Северный полюс, которые вроде бы существуют, хотя их невозможно потрогать или увидеть. Биологи населили живой мир видами и родами животных и растений. Законы классической физики или экономической теории говорят об идеальных объектах (абсолютно гладкая поверхность, точка с массой, но без размеров, рынок чистой конкуренции и т.п.), которых, если принимать выводы этих наук, в самой реальности быть не может, но без их введения в язык науки эти законы невозможно получить. Современная атомная физика ввела множество микрообъектов и полей, которые недоступны чувственному восприятию. Наконец, и философы изрядно постарались, допуская существование различных метафизических сущностей и универсалий.

 

Что же в этой ситуации должен делать философ, приступающий к онтологическому анализу?

 

Во-первых, он должен показать, как можно избежать допущений о существовании кентавров и единорогов, несмотря на то, что в нашем языке есть имена для этих мнимых сущностей. Куайн считает, что это продемонстрировал уже Рассел в свой теории дескрипций. В усовершенствованном виде эта теория позволяет также показать, что универсалии типа «белизны» или «красоты» не именуют никаких сущностей и, тем самым, как выражается американский философ, несколько укоротить «бороду Платона».

 

Во-вторых, он должен предложить критерий, позволяющий определить, какие именно онтологические допущения явно или неявно вводит та или иная теория. И здесь Куайн предлагает и обосновывает свой знаменитый критерий: «существовать - значит быть значением связанной переменной». За этой лаконичной формулировкой стоит следующий смысл. Связанные переменные (иначе – кванторы) выражаются в языке словами «все» и «некоторые». Если в высказываниях теории, считающихся истинными, эти слова относятся к понятиям, обозначающим определенные объекты, то эта теория признает эти объекты существующими. Например, если мы говорим «все электроны имеют отрицательный заряд», то мы принимаем существование электронов. Или когда биолог утверждает «некоторые виды скрещиваются», то он допускает реальное существование видов. То есть, речь идет не только о том, что отдельный осел, встретившись с отдельной лошадью, может оставить в потомстве отдельного мула. Эти и некоторые другие виды могут, что называется, «перекрестно опыляться» по определенным законам как некие самостоятельно существующие сущности.

 

В-третьих, Куайн говорит, что прояснение, «экспликация» скрытых онтологических допущений различных концепций и теорий должна сопровождаться как можно более строгой их оценкой и устранением, «элиминацией» ненужных сущностей. Нужно стремиться к тому, как уже говорилось выше, чтобы наш онтологический ландшафт был ясным и достаточно пустынным. Проверка на необходимость, которую он предлагает, тут такова: объект существует, если и только если наилучшая теория, в своей самой экономной формулировке, утверждает, что он существует.

 

Таким образом, нужно остерегаться введения различного рода сомнительных объектов типа идеальных сущностей, видов и классов и т.п. Но здесь Куайн рассуждает прагматически: нельзя впадать в крайность, поскольку это может приостановить развитие науки. Существенно также то, что математика требует существования абстрактных сущностей, которые невозможно элиминировать.

 

В итоге он призывает быть внимательнее к онтологическим вопросам не только философов, но и всех, кто причастен к познанию. «Лишь широта категорий отличает онтологическую озабоченность философов от подобной же озабоченности всех остальных. В отноше­нии физических объектов вообще ученый-естественник - это человек, решающий вопросы о существовании вомбатов и единорогов. В отно­шении классов или чего бы то ни было другого, составляющего расши­ренное царство объектов, в которых нуждается математика, дело мате­матика решать, существуют ли, в частности, четные простые числа или кубические числа, являющиеся суммами пар кубических чисел. С дру­гой стороны, при изучении такого некритического допущения самого царства физических объектов или классов и т.д. полномочия передают­ся онтологии. Здесь ставится задача сделать явным скрытое и уточ­нить смутное; обнаружить и решить парадоксы, распутать петли, обре­зать рудиментарные ростки, выполоть онтологические сорняки. Задача философа, таким образом, отличается от задач всех осталь­ных в деталях; но она не отличается никаким таким радикальным обра­зом, какой предполагают те, кто воображает, что для философа суще­ствует выгодная точка зрения за пределами изучаемой им концепту­альной схемы. Такого космического изгнания не существует» [6].

 

 

2. Основные линии развития аналитической философии

 

Нередко утверждается, что аналитическая философия в основном занята анализом понятий, анализом языка – научного или естественного. Однако существует много философов-аналитиков, которые не разделяют такой взгляд на аналитическую философию. Хотя аналитики считают важным исследовать понятия и язык, это - только часть аналитической философии. Аналитический подход ныне реализуется во всех областях философии: в эпистемологии и философии науки, эти­ке и эстетике, философии права и политической философии, философии истории и философии религии, философии сознания и метафизике.

 

Чтобы наше представление об аналитической философии стало более объемным, рассмотрим кратко некоторые из этих линий ее развития.

 

 

Эпистемология и философия науки

 

Работы Рассела и раннего Витгенштейна оказали большое влияние на философов-неопозитивистов Венского кружка. Они восприняли прежде всего тот принцип, что о фактах можно говорить только на языке эмпирических наук и что метафизика не может сказать ничего осмысленного о мире. В полном согласии с духом аналитической философии, они понимали философию как деятельность по анализу понятийного арсенала науки и прояснению структуры научного знания.

 

Важно также то, что с рубежа 1920-30-х гг. британские аналитики все более сосредотачивались на анализе естественного языка, на «лингвистической философии». Поэтому лидерство в аналитических исследованиях в области эпистемологии и философии науки в это время перешло к движению логического позитивизма, которое существовало примерно с середины 1920-х до середины 1950-х гг. сначала в Вене, Праге, Варшаве и Берлине, а после бегства его представителей от нацизма - в основном в США.

 

В разделе о неопозитивизме и постпозитивизме данной книги можно познакомиться с основными идеями данного движения. Поэтому здесь мы подчеркнем лишь некоторые моменты. Это движение представляло собой уникальное явление коллективного и согласованного исследования как общих проблем теории познания (истины, источников знания и способов его обоснования), так и особенно философских проблем современной науки. Философы Венского кружка М. Шлик, Р. Карнап, О. Нейрат, как и их коллеги из других центров – Г. Рейхенбах, К. Гемпель, А. Айер и др. сами прекрасно разбирались в науке и поддерживали тесные контакты со многими крупнейшими учеными того времени. В течение десяти предвоенных лет они выпускали журнал «Erkenntnis» («Познание»), организовали целый ряд крупных международных конгрессов, на которых обсуждалась проблемы оснований математики, квантовой механики, биологии – наук, в которых в этот период шло бурное развитие.

 

В результате этой работы, по сути, сформировался современный образ и язык эпистемологии и философии науки. С невиданной до этого в философии строгостью и тщательностью были исследованы основные методы науки, проанализированы фундаментальные категории познания (пространство, время, причинность и т.п.), прояснены структура научных теорий, отношение теории и эмпирии.

 

Хотя ныне мало кто принимает концепции, разработанные логическими позитивистами, они до сих пор служат точками отсчета и обычно трактуются как «стандартные» решения эпистемологических проблем.

 

 

Аналитическая философия истории

 

Весьма ярко аналитический стиль проявился в философии истории, существенно изменив смысл этой области философии. Традиционно под философией истории понималось фило­софское осмысление исторического процесса в достаточно широких временных и пространственных масштабах. Такую философию истории, воплощенную в построениях Вико, Гердера, Гегеля, Маркса, Шпенглера, Тойнби, Ясперса и др. и имевшую явное преобладание в истории существования этой фи­лософской дисциплины, в аналитической школе принято называть спекулятивной или, мягче, субстантивной философией истории [7]. В ней философы стремились найти действие в истории неких всеобщностей (разума, свободы, духа народа и т.п.), обнаружить в событиях прошлого некоторые общие закономерности, выявить общий «смысл истории», ее «цель», «назначение» и т.п. Все это, по мысли философов истории этого типа, ускользают от ученых-историков, занятых изучением частных проблем и локальных отрезков исторического процесса.

 

Этот тип философии истории философы-аналитики квалифицировали как метафизический, противопоставив ему критическую или аналитическую философию истории. Она имеет дело не с историей как реальностью, а с историческим знанием. Философ истории этого типа не занимается построением историософских концепций, но изучает природу и специфику исторических исследований. Он стремится выявить и критически проанализировать их основные онтологические и эпистемологические предпосылки, методы работы историка, прежде всего - способы исторического описания и объяснения. Иными словами, такая философия истории является частью философии науки, предметом которой является такая наука, как история.

 

Начало дискуссиям по этим проблемам в аналитической философии положила статья известного представителя позднего неопозитивизма К. Гемпеля «Функция общих законов в истории» (1942) [8]. К этому времени Гемпель был известен как один из создателей, наряду с К. Поппером, модели научного объяснения, получившей название «дедуктивно-номологической» (от «номос» - закон), или модели объяснения через «охватывающие законы».

 

Согласно Гемпелю, функция законов во всех науках одна и та же: они используются для объяснения эмпирических данных - фактов, событий. Причем и общая схема этого объяснения, по его мнению, одинакова в естественных и гуманитарных науках. Какова же структура этой модели? В ней выделяются следующие элементы: (1) экспланандум - суждения о фактах, событиях, которые подлежат объяснению; (2) эксплананс - то, на основе чего осуществляется объяснение; (3) логический, дедуктивный вывод экспланандума из эксплананса. В свою очередь, эксплананс состоит из двух составляющих: (1) общих законов, которые используются в объяснении; (2) высказываний, фиксирующих конкретные условия, в которых существует или протекает объясняемое явление.

 

В более простой форме эту схему можно выразить так. Чтобы объяснить какое-либо явление, его нужно подвести под один или несколько общих законов, применив их в определенных конкретных условиях. Вот один из примеров, который приводит для пояснения этой схемы Гемпель в названной статье. Положим, вы оставили на ночь автомобиль на дворе и утром увидели, что у него лопнул радиатор. Как объяснить, почему это произошло? В эксплананс, основу объяснения, входят два общих закона: вода при отрицательной температуре превращается в лед; объем льда больше объема воды. Конкретные условия здесь таковы: этой ночью температура упала ниже ноля; вы оставили автомобиль на улице и не слили воду из радиатора. Из всего этого можно сделать вывод: ночью вода в радиаторе замерзла, и лед разорвал трубки радиатора.

 

Эта модель объяснения выглядит убедительно для естественных наук, но можно ли распространить ее на историю? Главной проблемой тут является то, что большинство историков считает, что их дело – изучать единичные события, не заниматься установлением общих законов. С этим в принципе согласен и Гемпель, он считает, что реально в истории собственных законов нет. Однако это не означает, что историки в своей работе, в своих объяснениях не используют законы. Эти законы они могут брать из других наук (психологии, социологии), они могут черпать законоподобные положения из общечеловеческого арсенала здравого смысла.

 

При этом часто бывает, что такие законы достаточно тривиальны, общепонятны, поэтому в объяснении их даже не надо формулировать. В результате из полной схемы объяснения выпадают отдельные звенья и остается «объяснительный скетч». Например, при объяснении неожиданной смерти Петра I историк может написать: «Петр I простудился во время наводнения в Санкт-Петербурге и вскоре умер». В этом объяснении создается впечатление, что один факт просто выводится из другого факта. На самом же деле, здесь опущены законоподобные положения, которые могут быть сформулированы примерно так: «сильное переохлаждение ведет к заболеваниям, в частности, к воспалению легких»; «воспаление легких в начале XVIII в. с большой вероятностью вело к смерти». Если учесть, что Петр I лично участвовал в спасательных работах и сильно переохладился в ледяной воде, то из этого можно вывести объяснение причин его смерти.

 

Гемпель считал, что задача аналитической философии истории состоит в том, чтобы прояснять, эксплицировать то, что в практике исторического исследования делается по привычке, неотрефлектированно. Если показать историкам логическую структуру их объяснений, которую они обычно не стараются прояснить, то это может повысить методологический уровень исторической работы. Это, конечно, не означает, что историков нужно принуждать тщательно расписывать их объяснительные скетчи или четко различать «экспланансы и экспланандумы». Скорее можно надеяться на то, что, осознав, что они используют общенаучные схемы объяснения, они станут более сознательно пользоваться объяснениями через законы в действительно сложных, нетривиальных случаях.

 

Идеи Гемпеля, несмотря на их незамысловатость, вызвали большой резонанс и споры внутри аналитического лагеря. Многие философы не согласились с его концепцией, поскольку она отрицала специфику исторического познания. Наиболее известным оппонентом Гемпеля стал канадский философ Уильям Дрей, который посвятил критике гемпелевской схемы и изложению собственных взглядов книгу «Законы и объяснение в истории» и ряд статей [9]. Дрей не отрицает того, что историки изредка используют объяснения через законы. Но гораздо чаще их занимает задача понимания, реконструкции мотивов исторических деятелей. Между тем дедуктивно-номологическая модель не приспособлена для этого, она создана для объяснения действий людей как бы «извне», тогда как цели и мотивы людей постигаются в некотором смысле «изнутри».

 

Дрей доказывает, что необходимо развитие в аналитическом ключе методологии исторического понимания В. Дильтея и Р. Коллингвуда, в которой упор делался на реконструкции, «переигрывания» мыслей и стремлений исторических агентов. Руководствуясь этими соображениями, он отмечает: «Цель исторического объяснения состоит в том, чтобы показать: то, что было сделано, надо было сделать потому, что человек имел такие-то и такие-то мотивы» [10]. И для такого объяснения вовсе не нужно демонстрировать, что определенные действия были совершены в соответствии с некоторыми общими законами.

 

Как же строится такое объяснение, какова его логическая схема? Дрей считает, что реконструкция мотивов должна исходить из того, что исторические агенты были рациональными существами. Поэтому историк может полагать, что эти агенты перед совершением определенных действий явно или неявно произвели определенные рассуждения – оценили ситуацию, соразмерили цели и средства, взвесили свои мотивы. Опираясь на эту презумпцию, историк может дать «рациональное объяснение» [11], если он мысленно реконструирует, восстановит то рассуждение, которое мог произвести герой его повествования в определенной ситуации.

 

За последние полвека было и много иных разъяснений методов истории. Например, очень влиятельной и интересной является концепция А. Данто, который показал, что основное дело историка – историческое повествование (нарратив) – устроено так, что дает одновременно и объяснение исторических событий [12].

 

Разумеется, рассмотренное здесь не исчерпывает весь круг обсуждаемых в современной критической философии истории тем. Но и этого достаточно, чтобы заметить, что для философии истории характерен метауровень анализа: ее предметом являются процедуры и формы исторического знания. При этом в аналитической философии истории не просто описываются используемые историками познавательные приемы, но обсуждаются критерии, признаки, условия, по которым можно судить об адекватности, научной корректности основных форм исторического познания - описания, понимания, объяснения.

 

 

Политическая философия

 

В последние десятилетия среди направлений аналитической философии на одно из первых мест вышла политическая философия. В значительной степени этому способствовало появление в 1971 г. фундаментального труда американского философа Джона Ролза (1923-2004) «Теория справедливости» (1971). Этот большой трактат, переведенный на многие языки [13], (сделал его живым классиком) еще при жизни сделал его классиком политической философии. Считается, что он обновил эту область философии, которая, по мнению многих, стала скучной и безнадежно увязала в неразрешимых спорах. Проблема, которую он взялся разрешить на современно уровне, является центральной для политической философии еще со времен «Государства» Платона - это проблема справедливости. Сам Ролз отмечает, что категория справедливости в этой области философии занимает такое же место, какое занимает категория истины в теории познания, добро - в этике, красота - в эстетике.

 

Но не только значимость проблемы привлекла к его работе такое внимание. Его трактат отличается высочайшим качеством аргументации и обоснования выдвинутой трактовки справедливости. Метод Ролза показывает, что анализ языка и понятий - только часть аналитического подхода. Хотя он и использует концептуальный анализ, главное в его методе обоснования – постоянное чередование иссле­дования общих связей и деталей. В результате в его работе достигается плотная сеть аргументов, в которой общие доводы точно привязаны к деталям, а анализ деталей находит свое место в общей теории.

 

Рассмотрим в основных чертах ход мысли философа. В своей теории справедливости он исходит из либерального принципа индивидуализма. Согласно Ролзу, индивиды отличаются во многих отношениях, в том числе и в том, что они считают благом. В отличие от крайних либералов, которые отрицают значимость перераспределительных механизмов, он доказывает, что в справедливом обществе такие механизмы необходимы. Поэтому цель его теории заключается в анализе, оценке и выборе способа распределения благ в обществе, которое ведет к социальной справедливости.

 

В основу конституции справедливого общества американский философ кладет два основополагающих принципа, в которых уравнены права всех индивидов. Это, во-первых, принцип равной свободы: любой человек должен располагать максимальной свободой, совместимой со столь же максимальной свободой других людей. Во-вторых, это принцип равной доступности, согласно которому все, что может представлять собой благо для человека, должно быть равно открыто для любого члена общества. В справедливом обществе при наличии денежных средств любому человеку должны быть доступны любые товары и услуги, а при наличии у него соответствующих способностей, знаний, упорства и т.п. у него должна быть открыта возможность достичь в обществе того положения, к которому он стремится. Ролз доказывает, что без этих основополагающих принципов никакая конструкция справедливого общества по сути невозможна.

 

Наряду с этими принципами равенства, Ролз вводит и всесторонне обосновывает принцип различия или неравенства индивидов. Суть его состоит в том, что справедливое общество не должно облагодетельствовать всех - в свободном обществе индивиды в основном должны заботиться о себе сами. Они сами выбирают те ценности, которые они рассматривают как благо, и должны стремиться достичь их, опираясь на собственные силы и способности. Это естественным образом порождает материальное и социальное неравенство. Вместе с тем справедливое общество должно быть «честным». Этим важным понятием Ролз конкретизирует фундаментальное понятие справедливости. Руководствуясь чувством честности, члены общества должны осознать, что не все индивиды собственными усилиями могут обеспечить себе более или менее достойное существование. Речь идет об инвалидах, нетрудоспособных, хронически больных и других категориях людей, которые без общественной поддержки неизбежно будут влачить жалкое существование. Будет честным, если перераспределяемые блага будут направлены именно этим категориям граждан. Поэтому Ролз доказывает, что социальное неравенство оправдано и справедливо только тогда, когда оно приносит выгоду наименее благополучным членам общества. Он пишет: «Всем проявлениям социального и экономического неравенства должны быть свойственны следующие признаки: наиболее об­деленные должны иметь лучшие перспективы, неравенство должно быть связано с должностями и позициями, доступными всем в равной степени» [14].

 

Иными словами, когда речь идет о справедливости той или иной формы неравенства, то в наиболее возможной степени следует отдавать предпочтение наименее обеспеченным гражданам. В обосновании такого понимания честности Ролз опирается на этику долга Канта. В самом деле, можно вспомнить известное рассуждение Канта о том, что, руководствуясь моральным законом, человек должен оказывать помощь нищему, даже если это идет в разрез с его природным эгоизмом. Вместе с тем «честный индивид» Ролза является не только моральным, но и рационально мыслящим существом. А рациональные индивиды должны стремиться к эффективности помощи бедным - к максимизации тех благ, которые направляются наиболее обделенным членам общества, при одновременно учете того, что социальные ресурсы ограничены и что чрезмерная помощь может подорвать механизм производства благ.

 

В итоге получается такая картина справедливого общества. В нем сочетаются на равных началах социальная и экономическая справедливость. В нем, например, не могут быть ограничены фундаментальные свободы, даже если это приведет к повышению благосостояния тех или иных социальных групп или общества в целом. Это общество, в котором в соответствии с принципом различия, справедливым признается неравенство. Деятельные, предприимчивые, талантливые, удачливые индивиды занимают в нем более высокие позиции и имеют большие доходы в соответствии с результатами их деятельности. Перераспределение благ должно быть ориентировано на наиболее обездоленные группы людей. Но это перераспределение не должно подрывать энергию и предприимчивость индивидов, создающих общественное благосостояние. Если взимаемые с них налоги будут чрезмерно велики, они просто перестанут работать. В результате все общество, включая и наименее обеспеченных его члены, обеднеет.

 

Таковы, по мнению Ролза общие рамки решения проблемы совмещения справедливости и неравенства в современном плюралистическом рыночном обществе. Но возникает вопрос: воспримут ли люди как справедливое общество, которое будет устроено на этих принципах? Это непростой вопрос, поскольку разные люди находится на разных ступенях социальной иерархии, что, конечно, будет искажать их оценки предложенного общества. Богатые могут считать несправедливым, что им предлагают не просто обеспечивать бедных куском хлеба, а создавать им «лучшие перспективы». Бедные, напротив, могут считать такое общество скупым, заботящимся лишь о минимизации того ущерба, который перераспределение благ наносит эффективности экономики.

 

Поэтому чтобы представить, как индивиды могут взглянуть на предлагаемое справедливое общество без искажений, обусловленных их различными социальными позициями, Ролз предлагает ставший знаменитым мысленный эксперимент, который он называет «занавесом неведения». Здесь стоит заметить, что современные философы-аналитики очень часто используют мысленные эксперименты в ходе анализа самых разных проблем.

 

Свой мысленный эксперимент Ролз излагает на языке теорий общественного договора, сформулированных Локком, Руссо и Кантом. Он предлагает представить ситуацию, когда людям предлагают подписать первоначальный общественный договор, закладывающий основополагающие структуры общества. При этом они не в состоянии знать, каким будет их статус в этом обществе, займут ли они в нем положение в верхних слоях или же окажутся в нижних. Будут ли они помогать бедным, или же им самим придется получать помощь. Эту ситуацию Ролз и называет «занавесом неведения». Он доказывает, что в такой ситуации люди, как рационально мыслящие и моральные существа, должны принять общество, построенное на очерченных выше принципах справедливости, и заключить общественный договор.

 

Концепция справедливости Ролза вызвала длительные дискуссии, которые не прекращаются и до сих пор. Одним из первых подверг критике эту концепцию известный философ-аналитик Р. Нозик. В работе «Анархия, государство и утопия» (1974) абстрактной модели справедливости Ролза он противопоставил историческую теорию справедливости, которая основной акцент делает не на перераспределении благ, а на возникновении и эволюции отношений собственности и их справедливом закреплении государством.

 

 

Философия сознания

 

По обилию дискуссий и выходящих работ эта область философии ныне лидирует в аналитической философии. Это объясняется как важностью проблемы сознания для самой философии, так и тем, что исследования философов здесь тесно соприкасаются с вопросами компьютерного моделирования мыслительных процессов.

 

Аналитический подход к сознанию начал Витгенштейн в своих «Философских исследованиях». Он стремился понять специфику использования понятий, в которых мы описываем наши психические состояния. Опираясь на идеи Витгенштейна, английский философ Гилберт Райл (1900—1976) предпринял попытку систематически проанализировать весь спектр таких понятий, выявить логику их использования. Он поставил цель создать нечто подобное «географической карте» различных понятий, описывающих разумное поведе­ние людей и всевозможные действия сознания. В 1949 г. вышла его книга «Понятие сознания» [15], которая относится к классике аналитической философии XX в.

 

Главным препятствием на пути к правильному пониманию сознания Райл считал старый и широко распространенный «миф», системати­чески искажающий наши представления о психике. Этот миф, по его мнению, идет от Декарта, который провел резкую границу между двумя «субстанциями» - материальной и духовной. В результате человек оказался состоящим из двух отдельных сущно­стей — сознания и тела. При этом тело Декарт в соответствии с представлениями своего времени понимал как сложную «машину», функционирующую по механическим законам. Внутри же этой машины, но в особом «мире души», находятся и взаимодействуют между собой мысли и другие психические события. Это представление, которое вслед за Декартом восприняли многие философы и психологи, Райл образно называет мифом о «духе в машине».

 

При этом сторонники данной доктрины, хотя и считали, что психические явления совершенно не сходны с материальными телами, были убеждены, что можно найти особые законы функционирования психики, которые были бы подобны законам механики, описывающим взаимодействие материальных тел. В результате картезианский миф стал «пара-механическим мифом»: постулированием двух изолированных миров в рамках общего каузально-механистического концептуального каркаса.

 

Райл считает, что в этой доктрине скрыт целый ряд принципиальных «категори­альных ошибок», в результате чего возникло много парадоксов и псевдопроблем. Как нематериальное сознание может воз­действовать на материальные тела? Как оно взаимосвязано с мозгом, который является материальным телом? Как сознание может «наблюдать» из телесной машины окружающий мир? Такого рода вопросов нельзя избежать, но на них невозможно и ответить. Можно, конечно, ускользнуть от ответов, полагая, как это делали идеалисты, что человеческая личность есть только «дух», или, как утверждали материалисты, что он суть лишь «машина». Но Райл считает, что это не выход из положения. Нужно целиком отказаться от этого мифа и признать, что человеческое существо в принципе не является «духом в машине». Английский философ предлагает исходить из того, что человек есть разумное животное, способное к различным видам сознательного поведения, т.е. способное вести себя то разумно, то неразумно, то подражая действиям других или обучаясь этим действиям, то действуя спон­танно или творчески.

 

В плане этой общей идеи Райл предпринимает переинтерпретацию основных философско-психологических понятий — от ощущения, восприятия и воли до интеллекта и самопознания. Трактовке сознания как особой субстанции он противопоставляет «диспозициональную» концепцию сознания. Диспозиция – это предрасположенность и способность личности к совершению определенного рода действий. Неразрывная связь сознания с действием позволяет описывать его не как некие внутренние, тайные процессы и собы­тия, но как проявления, вполне доступные для внешнего наблюдения. В качестве диспо­зиции, доказывает Райл, можно истолковать даже «знание», что важно, поскольку в рамках «картезианской доктрины» обычно утверждается, что знание лежит в основе всех сознательных актов.

 

Диспозициональное знание Райл обозначает понятием «знание как»: это - знание, как играть в шахматы, как говорить по-французски, как складывать числа и т.п. Для того, чтобы удосто­вериться в его существовании, нам не нужно предполагать неких скрытых от всех процессов и событий на внутренней, приватной сцене сознания. Например, когда мы говорим, что ребенок «умножает числа в уме», это не означает, что существует некоторое идеальное пространство «ума», в котором передвигаются, как рыбы в аквариуме, числа. Мы видим, что ребенок знает (умеет), как умножать числа, если он способен к определенным действиям, может отобразить их в речи, на листе бумаги, следуя при этом определенным правилам.

 

Важно подчеркнуть, что Райл не отрицает самого существования сознания. Он лишь считает, что его нельзя представлять в виде особой «внутренней сцены», на которой разыгрывается особая психическая жизнь. Акты сознания неразрывно связаны с поведением человека, поэтому они не могут описываться независимо от внешне проявляющихся действий.

 

Работа Райла вызвала большие дискуссии и послужила толчком для разработки философами-аналитиками большого спектра теорий сознания. Все их даже невозможно перечислить. В 1960-е года преобладали различ­ные версии «на­учного материализма». Его сторонники считали, что старые представления о сознании нарушают целостность картины «физического мира», поэтому сознание нужно отождествить с нейронными процессами мозга. Пока это сделать нелегко, но прогресс таких наук, как нейрофизиология и нейропсихология, дает надежду на выполнимость этой задачи.

 

Затем стали популярны функциональные теории сознания. Они опирались в основном на «компьютерную метафору». Мозг в этих теориях рассматривается подобно «физическому оборудованию» компьютера (процессору, материнской плате, модулям памяти и т.д.), сознание – подобно установленному на него программному обеспечению. При этом, конечно, предполагается, что биологическая и культурная эволюция породила куда более сложные и разветвленные программные комплексы (вместе с соответствующей «элемент­ной базой» — мозгом), чем те, которые используют современные компьютеры.

 

В последние годы среди философов-аналитиков преобладает возврат к анализу сознания как уни­кального феномена человеческой субъективности, не редуцируемого полностью ни к поведению, ни к работе мозга, ни к самым сложным вычислительным программам. Показательны в этом плане работы известного американского философа Дж. Серла [16]. Он не призывает вернуться к картезианскому дуализму сознания и тела. Сознание, с одной стороны, возникло в ходе эволюционного развития как свойство живого организма, с другой стороны, оно причинно зависит от функционирования нейронов мозга. Это несомненный факт, хотя нам пока еще мало известны нейрофизиологические основа­ния сознания. Тем не менее, даже самая развитая наука о мозге в далеком будущем не позволит нам отождествить сознание, обладающее такими базисными свойствами, как субъективность и интенциональность (направленность на объект), с материальными процессами, которые этими свойствами не обладают.

 

 

3. Эволюция аналитической философии и ее культурное значение

 

Аналитическая философия за столетие своего существования проделала значительную эволюцию. Ее начало было положено радикальным разрывом со спекулятивной традицией философского идеализма. Идеализму первые аналитики противопоставляли реализм здравого смысла и науки, спекулятивным построениям мировой системы – логический и концептуальный анализ конкретных проблем.

 

Антиметафизическая установка аналитической философии усилилась в 1920-30-е гг. после выхода «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна и особенно восприятия его идей неопозитивистами Венского кружка. Они отказали философии в возможности высказывать какие-либо собственные суждения о мире, квалифицируя такие суждения как метафизику. Философии было оставлено место анализа языка и логической структуры научного знания.

 

Хотя переключение интересов Витгенштейна на анализ работы естественного языка как погруженного в челове­ческую жизнь феномена и не вызывало изменения его представлений о философии как деятельности по прояснению ловушек языка, его последователи постепенно расширяли сферу философского анализа. С другой стороны, обнаружение Куайном прорех в жестких различиях неопозитивистов и его онтологические изыскания также открывали возможности для более широкого понимания задач философии.

 

С 1950-х гг. началось резкое расширение сферы исследований философов-аналитиков. Были выработаны методы анализа не только естественнонаучного, но и гуманитарного знания. Аналитический подход распространился на философию сознания, социально-политическую философию, этику, философию религии. Появились даже аналитические концепции метафизики, авторы которых, конечно, не предлагали некоторые спекулятивные конструкции, а анализировали те реальные базисные категории, в которых человек мыслит о мире.

 

Все эти перемены привели к тому, что ныне аналитическая философия из достаточно жесткой и критически настроенной в отношении других философских течений школы превратилась в широкое движение, во многих странах фактически олицетворяющее собой философию как таковую. Даже в те страны, где сильны «континентальные» виды философии, - постструктурализм во Франции, феноменология в Германии, - явно или неявно проникают нормы аналитического стиля философствования.

 

Дело в том, что основные требования аналитической философии - ясность, логичность, аргументированность рассуждений – не являются нормами какой-то одной философской школы. Эти нормы имеют общекультурное значение. Описывая основные черты аналитического метода в своей «Истории западной философии», Б. Рассел особо отмечает эту его сторону: «Привычка к тщательной правдивости, приобретенная в практике этого философского метода, может быть распро­странена на всю сферу человеческой деятельности. Она приве­дет, где бы она ни существовала, к уменьшению фанатизма, к увеличению способности к сочувствию и взаимному понима­нию».

 

В отечественной философии, о чем стоит сожалеть, аналитическая философия пока не находит большого признания. Это объясняется многими причинами. Основной из них является то, что наша философия и до революции 1917 г., и после нее в основном ориентировалась на немецкую философию, причем на те направления в ней (Гегель, Шеллинг), значимость которых как раз и критиковали впоследствии философы-аналитики. Доминировавшая в русской философии второй половины XIX в. и в начале XX в. школа «метафизики всеединства» в этом смысле была максимально далека от аналитического типа философии. Неслучайны в этом плане высказывания Владимира Соловьева на последних страницах его «Философии цельного знания» о том, что английскому уму присущи «грубый реализм» и «бесплодный эмпиризм», что он может «разрабатывать только поверхность философских задач, а не глубочайшие вопросы умозрения».

 

Некоторые ростки интереса к рационально-аналитической философии, появившиеся в начале XX в. (например, работы Рассела стали переводить еще до 1917 г.), были прерваны революцией и воцарением марксизма как официальной общеобязательной философии. Хотя в силу своей гибкости аналитический стиль может совмещаться даже с марксизмом (так, в Англии существует небольшая школа «аналитического марксизма»), он не мог получить развития в «советском марксизме» в силу его предельно догматического характера. Анализ несовместим с «незыблемыми истинами», которыми был переполнен марксизм-ленинизм.

 

Лишь с 1960-х годов некоторые идеи аналитической философии стали проникать на отечественную почву, в основном через переводы книг по философии науки. С этого времени началась постепенная ассимиляция аналитического стиля. В последние годы число переводов работ по аналитической философии быстро увеличивается, растет и интерес к ней, особенно среди молодых философов. Это дает надежду на то, что российская философия не останется в стороне от общих тенденций развития мировой философии.

 

 

Литература для дополнительного чтения:

 

Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993.

Аналитическая философия: Становление и развитие (антология). М., 1998.

Пассмор Дж. Сто лет философии. М., 1999.

 

Примечания:

 

[1] Хотя этот ярлык используются и ныне, ошибочно считать, что аналитическая философия распространена только в Англии и англоязычных странах (США, Канада, Австралия), где она, действительно, доминирует. Уже в первые десятилетия ХХ в. центрами развития аналитической философии были не только Англия, но и Австрия, Польша, Чехия. Позднее этот стиль философии стал преобладающим в Голландии и скандинавских странах. Так что «континентальный» тип философии реально представлен в основном немецкими и французскими экзистенциалистами и неогегельянцами, а также их последователями в Италии и Испании.

 

[2] Вот как, например, в 1904 г. писал об этой установке один из родоначальников аналитической философии Б. Рассел в связи с работами австрийского философа А. Мейнонга: «Я хочу особо отметить в исследованиях Мейнонга великолепный метод. Его совершенно невозможно изложить вкратце. Хотя эмпиризм, как философия, и не представляется безупречным, существует эмпирический стиль философствования, который годится для любого предмета. В абсолютно законченной форме он присутствует в рассматриваемых нами работах. Дружественное признание данных, в том виде как их обнаруживает наблюдение, предшествует всякому теоретизированию; при формулировании теории является величайшее искусство в выборе фактов, как благоприятных, так и неблагопри­ятных для теории, и умение рассмотреть все возможные следствия из приведенных фактов. Здесь, таким образом, налицо, редкое сочетание тонкости вывода и умения наблюдать».

 

[3] Нагель Т. Что все это значит? Очень краткое введение в философию. М., 2001. С. 16. Известного американского философа Томаса Нагеля, действительно, можно считать типичным философом-аналитиком. Начав образование в американском университете, он закончил его в Англии, в Оксфорде, где слушал лекции основателя лингвистического направления в аналитической философии Дж. Остина. Затем он работал в ряде ведущих университетов США, в которых практически безраздельно господствует аналитическая философия. Его работы посвящены весьма широкой тематике: от вопросов альтруизма и смерти до проблем нашего знания о сознании других людей и даже животных.

 

[4] Рассел Б. История западной философии. Т. 2. М. 1993. С. 348.

 

[5] Две догмы эмпиризма // Куайн У. Слово и объект. М., 2000. С. 363-364.

 

[6] Куайн У. Слово и объект. М., 2000. С. 308.

 

[7] В русской философии, где такие построения также были широко распространены, используется также термин «историософия».

 

[8] См.: Гемпель К. Функция общих законов в истории// Гемпель К. Логика объяснения. М., 1998.

 

[9] См.: Дрей У. Еще раз к вопросу об объяснении действий людей в исторической науке // Философия и методология истории. М., 1977.

 

[10] Dray W. Laws and Explanation in History. L., 1957, p. 183.

 

[11] Называя свою концепцию объяснения «рациональным объяснением», Дрей пользуется тем, что reason обозначает одновременно и «мотив», и «разум», и «рассуждение».

 

[12] См.: Данто А. Аналитическая философия истории. М., 2002.

 

[13] См.: Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск, 1995.

 

[14] Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск, 1995. С. 103.

 

[15] Райл Г. Понятие сознания. М., 1999.

 

[16] См.: Серл Дж. Открывая сознание заново. М., 2002.