скрыть общую навигацию по сайту

Райл Г. Понятие сознания

Перевод с англ. Общая научная редакция В.П. Филатов.

М.: Идея-Пресс. Дом интеллектуальной книги, 2000. – 408 с.

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

В.П. Филатов. Философский путь Гилберта Райла

 

ПОНЯТИЕ СОЗНАНИЯ

 

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. МИФ ДЕКАРТА

ГЛАВА 2. ЗНАНИЕ «КАК» И ЗНАНИЕ «ЧТО»

ГЛАВА 3. ВОЛЯ

ГЛАВА 4. ЭМОЦИИ

ГЛАВА 5. ДИСПОЗИЦИИ И ЯВЛЕНИЯ

ГЛАВА 6. ЗНАНИЕ О СЕБЕ

ГЛАВА 7. ОЩУЩЕНИЯ И ВОСПРИЯТИЕ

ГЛАВА 8. ВООБРАЖЕНИЕ

ГЛАВА 9. ИНТЕЛЛЕКТ

ГЛАВА 10. ПСИХОЛОГИЯ

 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

 

КАТЕГОРИИ

ОБЫДЕННЫЙ ЯЗЫК

Козлова М.С. О книге Г. Райла «Дилеммы»

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ «ДИЛЕММЫ»

 

 

 

ФИЛОСОФСКИЙ ПУТЬ ГИЛБЕРТА РАЙЛА

 

Гилберт Райл (1900—1976) родился в Брайтоне, обучался философии в Оксфордском университете, где затем в 1945—1968 гг. работал профессором. Он был также главным редактором журнала «Mind» в 1947—1971 гг. Филосо­фия Райла малоизвестна в российской философской и интеллектуальной среде, данный сборник его избранных сочинений — первый выходящий на русском языке. Между тем его работы, прежде всего «Понятие сознания» (1949), отно­сятся к классике аналитической философии XX в., а такие его достижения, как метод анализа заблуждений, возникающих в результате «категориальных оши­бок»; последовательная критика картезианского дуализма ментального и теле­сного с его догмой о «духе в машине»; обоснование специфики и важнейшей роли «знания как», отличающегося от «знания что», оказали значительное влия­ние на развитие современной философии. Мы надеемся, что данное издание, в которое включены некоторые основные работы Райла, позволит в достаточной мере ознакомиться с содержанием его идей.

 

 

ФОРМИРОВАНИЕ ВЗГЛЯДОВ РАЙЛА

 

Хотя в ранний период своего творчества Райл не создал значительных работ, по своей философской направленности существенно отличающихся от его более поздних произведений, его философская мысль прошла ряд этапов, преж­де чем достигнуть той формы, которой он последовательно придерживается в своих основных трудах, написанных уже в послевоенное время.

 

На его ранние взгляды повлиял аристотелизм, обусловленный его учебой в Оксфорде. В отличие от другого главного философского центра Великобрита­нии — Кембриджа, где более популярно было имя Платона, в Оксфорде филосо­фия изучалась в тесной связи с курсом античной классики, центральное место в котором занимал Аристотель. Интерес к аристотелевскому логико-философс­кому наследию, в том числе к использованию в нем апелляций к «обычному языку», Райл сохранил во всем своем творчестве.

 

Определенную роль в развитии взглядов Райла занимает второй этап, выразившийся в интересе к феноменологии. Он изучал работы Гуссерля и Мейнонга, что нашло отражение в статье «Феноменология» [1], которая, правда, была написа­на уже в то время, когда феноменология почти перестала его привлекать. В ней Райл соглашается с феноменологами в том, что они рассматривают философс­кие высказывания как априорные, а феноменологию рассматривают как часть философии. Вместе с тем он оценивает феноменологию как особый способ ана­лиза обыденного сознания, которому Гуссерль дал не очень удачное название. Вероятно, свой ранний аристотелизм и особенно увлечение феноменологией Райл и имел в виду, когда в конце предисловия в книге «Понятие сознания» писал: «Допущения, против которых я выступаю наиболее горячо, это те, жерт­вой которых мне довелось быть самому».

 

В начале 30-х гг. Райл перешел на позиции аналитической философии. Он сначала воспринял концепцию логического атомизма и теорию языка как обра­за, родственную теории языка «Логико-философского трактата» Витгенштейна, а позже примкнул к британской философии «обычного языка», став ее крупней­шим представителем наряду с Дж. Уиздомом и Дж. Остином.

 

Взгляды зрелого Райла отмечены печатью заметного влияния позднего Вит­генштейна. Отличительной чертой этого является интерес к философии созна­ния и внимание к всевозможным концептуальным ловушкам и замешательствам, вызываемым механизмами действия языка. Вместе с тем в отличие от Витгенш­тейна и многих других представителей аналитической философии Райл — философ основательной академической выучки с широким историко-философ­ским кругозором, в этом смысле он «традиционный» философ при всей неор­тодоксальности его методов анализа и его работ.

 

 

ПОНИМАНИЕ РАЙЛОМ ПРИРОДЫ ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ

 

В работах Райла, в том числе и включенных в этот том, можно найти немало рассуждений о природе и задачах философствования. Это не случайно, посколь­ку аналитический подход подразумевает, что задача философии состоит не в установлении неких истин или в обосновании определенного мировоззрения, но в самом осуществлении философского анализа, в прояснении того, что до этого принималось некритически, что запутывало мышление людей, заводило в тупик, приводило к парадоксам.

 

В очерчивании особенностей философского исследования Райл отдает дол­жное классикам аналитического стиля — Расселу и Витгенштейну. Хотя фило­софы много рассуждали о природе философствования, все же, по Райлу, лишь введенное Расселом «различие между истинностью и ложностью, с одной стороны, и бессмысленностью — с другой» во многом позволило прояснить совре­менное понимание специфического характера философского исследования [2]. Научное исследование ориентировано различием между истинностью и ложно­стью; философское — различием между смыслом и бессмыслицей. Неопозити­вистский способ различения этих вещей не вполне устраивает Райла, он отме­чает, что попытка отождествить в свете этого значение высказывания со спо­собом его проверки оказалась неудачной, хотя и помогла выявить разнообразие типов высказываний. Сам он, что нашло отражение и во включенной в настоя­щее издание статье «Категории», предпочитает говорить не о «бессмысленнос­ти» высказываний или о том, что они «лишены значения», а о том, что они ведут к абсурду. Поскольку такая характеристика устанавливается в большинстве интересных случаев далеко не просто, одним из важнейших методов философ­ствования, согласно Райлу, является метод reductio ad absurdum, который «из высказывания или комплекса высказываний выводит следствия, несовместимые ни друг с другом, ни с исходным высказыванием» [3]. Прекрасное применение этого метода обнаруживается уже в диалоге Платона «Парменид», где метод сведения к абсурду подводит также к тому, что Райл называет теорией типов и категорий [4].

 

Таким образом, философская аргументация не является ни индукцией, ни дедуктивным доказательством; философ имеет собственные методы рассужде­ния, в основном это методы критические, и reductio ad absurdum — наиболее характерный из них. Но несмотря на преимущественно негативный характер философских методов, Райл не считает, что философские аргументы носят чи­сто деструктивный характер. Эти методы дают и положительные результаты, указывая границы очищенных понятий, уясняя «логическую силу идей, методи­чески определяя и проверяя правила адекватного употребления понятий» [5]. Достигая положительных результатов негативными средствами, эти методы похожи на процесс отделения зерен от плевел через сито или на испытание прочности металлов посредством деформации.

 

К возникновению бессмыслицы часто ведут обманчивые «подсказки» языка. Чтобы обнаруживать и избегать этого, полагал Райл, философ должен научить­ся переформулировать предложения таким образом, чтобы четко выявить «форму фактов, которую исследует философия». Здесь он опять-таки отдает должное Расселу с его теорией дескрипций. Однако работа философа не совпадает с работой логика — хотя некоторые философы в то же время являются и логика­ми, — так как в отличие от выводов логика философские аргументы никогда не могут стать доказательствами и не предназначены быть ими. В отличие от до­казательств они не имеют посылок. В той мере, в какой работа философа явля­ется позитивной, она схожа с попыткой хирурга описать студентам свои дей­ствия и затем подкрепить свои описания путем медленных повторений этих действий. При этом философы в отличие от логиков формулируют свои соб­ственные выводы преимущественно на обычном, неспециализированном язы­ке. Но их работа отличается и от задачи филолога. Тот аспект языка, которым интересуется философ при анализе понятий, — это не просто употребление слов, изучение чего в основном составляет предмет филологии, но вопрос о том, как и для чего используется язык.

 

Этот вопрос волновал Райла еще в ранний период его творчества. В статье «Выражения, систематически вводящие в заблуждение» (1931) он заявляет, что задачей философии является «нахождение в лингвистических идиомах истоков устойчивых неверных конструкций и абсурдных теорий». Многие выражения повседневного языка, науки и философии благодаря своей форме «системати­чески вводят в заблуждение», что и приводит к возникновению парадоксов и антиномий. В дальнейшем Райл развил эти идеи в своей концепции «категори­альных ошибок», т.е. неоправданного отнесения фактов, соответствующих од­ной категории, к некоторой другой категории. В вошедших в данное издание работах читатель найдет множество приводимых Райлом примеров такого рода выражений. Здесь, конечно, заметно влияние Витгенштейна, который усматри­вал в ловушках, порождаемых механизмами языка, едва ли не главный предмет философствования, да и понятие «категория» у Райла в этом плане сходно с понятием «языковая игра» у Витгенштейна. В духе этих идей Райл считал, что философия призвана демонстрировать, какие способы выражения и понятия и в каких границах имеют смысл, а какие приводят к категориальным ошибкам. С этих позиций в своей главной работе «Понятие сознания» он подверг тщатель­ному анализу язык, используемый в философии и психологии для описания сознания и объяснения его работы.

 

 

ФИЛОСОФИЯ СОЗНАНИЯ РАЙЛА И ЕГО ЛОГИЧЕСКИЙ БИХЕВИОРИЗМ

 

Книга «Понятие сознания» посвящена анализу логических возможностей понятий, описывающих «ментальное поведение». В обычной жизни, отмечает Райл, у нас практически не возникает трудностей с использованием таких по­нятий. Как правило, мы знаем, умен или глуп какой-то человек, фантазирует ли он или размышляет над математической проблемой и т.п. Вопросы и затрудне­ния появляются тогда, когда, перемещаясь в теоретическую сферу, мы пытаемся понять, к какой категории можно отнести ментальные понятия и выражения. Поэтому возникает задача выявления логики использования этих понятий, оп­ределения границ их применимости, т.е. задача построения в чем-то схожей с географической «карты» различных понятий, описывающих разумное поведе­ние людей и всевозможные действия сознания.

 

Но чтобы выполнить эту задачу, считает философ, сначала необходимо раз­рушить старый и широко распространенный «официальный миф», системати­чески искажающий наши представления о сознании. Этот миф, по мнению Рай­ла, восходящий к Декарту и обросший с течением времени различными допол­нительными учениями вроде теории «чувственных данных», постулирует, что выражения о сознательном поведении людей свидетельствуют о существова­нии наряду с телесным, физическим миром иного, принципиально отличного от него мира — внутренней сцены сознания, на которой разыгрываются и взаимо­действуют между собой «ментальные события». Согласно Декарту и многочис­ленным его последователям в эпистемологии, психологии и в других теорети­ческих областях, человеческое существо состоит из двух отдельных сущно­стей — сознания и тела. Если события телесного, физического мира простран­ственны и доступны внешнему интерсубъективному наблюдению, то события, происходящие в «сознании», в «душе», непространственны, не доступны пуб­личному наблюдению и могут сознаваться и познаваться посредством внут­реннего опыта или интроспекции самим обладателем сознания.

 

Вместе с тем сторонники этой доктрины, убежденные в том, что события и процессы телесного мира подчинены точным механическим причинным зако­нам, предположили, что и ментальные понятия обозначают сущности, подчиняю­щиеся сходным по своему каузальному характеру с механическими, хотя и неме­ханическим — духовным законам. В результате картезианский миф стал «пара-механическим мифом»: постулированием двух изолированных миров в рамках общего каузально-механистического концептуального каркаса. А само челове­ческое существо предстало в критикуемой Райлом доктрине как «дух в машине».

 

Совершив в результате всего этого целый ряд принципиальных «категори­альных ошибок», сторонники картезианского мифа оказываются перед множе­ством парадоксов и псевдопроблем. Как нематериальное сознание может воз­действовать на материальные тела? Как оно может «наблюдать» из телесной машины окружающий мир? Такого рода вопросов невозможно избежать, но на них невозможно и ответить. Можно, конечно, ускользнуть от ответов, полагая, как это делали идеалисты, что человеческая личность есть только «дух», или, как утверждали материалисты, что он суть лишь «машина». Но Райл считает, что это не выход из положения. Нужно разрушить данный миф и признать наконец, что человеческое существо в принципе не является «духом в машине», а, скорее всего, оно есть разумное животное, способное к различным видам мен­тального поведения, т.е. способное вести себя то разумно, то неразумно, то подражая действиям других или обучаясь этим действиям, то действуя спон­танно или творчески и т.п. В плане этой общей идеи Райл и предпринимает в своей книге «Понятие сознания» переинтерпретацию основных ментальных понятий — от ощущения до интеллекта и самопознания.

 

Трактовке сознания как особой субстанции или внутренней сцены, на кото­рой разыгрываются ментальные события, Райл противопоставляет «диспозициональную» концепцию сознания. В ее рамках описываемые ментальными поня­тиями явления нужно трактовать не как внутренние, тайные процессы и собы­тия, но как предрасположенности и способности к совершению определенного рода действий, вполне доступных для внешнего наблюдения. В качестве диспо­зиции, доказывает Райл, можно истолковать и «знание», что особенно важно, поскольку в рамках «официальной доктрины» обычно принимается когнитивистский подход, а именно утверждается, что в основе всех ментальных актов лежат те или иные когнитивные акты, т.е. определенное знание. С этой целью он вводит ставшее знаменитым различие между «знанием как» и «знанием что».

 

Действия, описания которых включают ментальные понятия, по боль­шей части включают в себя «знание как» — знание, как довести некое действие до его завершения, знание, как играть в шахматы, как говорить по-французски и т.п. Для некоторых целей, например дидактических, мы можем формулировать «знание что», то есть некую теоретического типа информацию о планировании действий, шахматных правилах или о французском языке. «Знание как», аргу­ментирует Райл, носит диспозициональный характер. Для того чтобы удосто­вериться в его существовании, нам не нужно предполагать неких скрытых от всех процессов и событий на внутренней, приватной сцене сознания. Мы гово­рим, что некий человек знает (умеет), как читать по-французски, в том случае, если его действия совпадают с теми, каких мы ожидаем от читающих по-фран­цузски, что ребенок знает, как умножать числа, если он демонстрирует это на листе бумаги, и т.п. Говорить, что некто «знает как», значит утверждать, что он способен к определенным действиям и его поведение в этом смысле законосо­образно, т. е. следует определенным правилам.

 

Философия сознания Райла в стремлении перевести высказывания о внут­ренней жизни сознания на язык внешних, доступных наблюдению действий вызывает в памяти такое психологическое направление, как бихевиоризм. Это признает и сам философ, когда в заключительной главе «Понятия сознания» пишет: «Общее направление этой книги, вне всякого сомнения, а также без оби­ды для меня, будет признано «бихевиористским». Хотя сам Райл отрицает, что он бихевиорист, его неприятие дуализма «души и тела» на том основании, что такой дуализм порождает образ сознания как особой нефизической субстан­ции, его аргументы в пользу того, что наши ментальные состояния могут анали­зироваться через наше поведение и отражают прежде всего предсказуемый спо­соб поведения, заставляет несколько внимательнее присмотреться к этому воп­росу. Дело в том, что на 1940—50-е гг. приходится пик интереса философии к бихевиоризму, и ряд философов, среди которых наиболее известными были Витгенштейн и Куайн, стремились более конкретно применить его идеи в фило­софии сознания.

 

Как известно, бихевиоризм — это психологическое направление, исходя­щее из того, что ментальные состояния человека идентичны наблюдаемым ак­там его поведения или же проявляются через его действия. Его сторонники стремились превратить психологию в строгую науку, имеющую дело лишь с объективно наблюдаемыми свойствами и характеристиками человеческой ак­тивности. Наряду с психологическим можно говорить и о философском бихеви­оризме, который восходит к доводам Т. Гоббса о материальной природе мен­тальных состояний. Некоторые интерпретаторы считают, что в «Понятии со­знания» Райл предложил современную форму философского или логического бихевиоризма. Дело в том, что Райл отстранялся от того, что в современной философии сознания называют «строгим» бихевиоризмом, — от онтологичес­кой позиции, утверждающей что нематериальных «душ» или сознаний не суще­ствует. Этот взгляд является полностью материалистическим, согласно ему человеческие существа являются лишь чрезвычайно сложными материальны­ми устройствами, которые не обладают нематериальной душой или сознанием. «Слабая» версия философского бихевиоризма, не отрицая самого существова­ния сознания, полагает, что ментальное не может быть описано независимо от внешне проявляющегося телесного поведения. Подобную версию Райл вполне разделяет, но главное состоит в том, что он связал подобный подход с философи­ей языка, переведя проблему в логико-лингвистический план. Здесь важна не только доступность разумного поведения объективному внешнему наблюде­нию, но и то, что мы обучаемся применять для фиксации наших ментальных действий общий с другими людьми язык и интерсубъективные критерии его применения в ситуациях, вызывающих эти действия.

 

Философия сознания сейчас является одной из наиболее интенсивно разви­ваемых областей философии. Поэтому представляется, что идеи Райла привле­кут внимание не только философов, но и психологов и всех, кто интересуется истоками современных подходов в этой области исследований.

 

В. П. Филатов

 

Примечания:

 

[1] Ryle G. Phenomenology // Proceedings of the Aristotelian Society. Supplementary vol. XI (1932).

 

[2] Ryle G. The Verification Principle //Revue Internationale de Philosophie. Vol. V (1951). P. 245.

 

[3] Ryle G. Philosophical Arguments. Oxford, 1945. P. 6. Более подробный разбор этого метода можно найти в написанной под заметным влиянием Райла работе Дж.Пассмора «Философское рассуждение» («Путь», 1995, № 8).

 

[4] Ryle G. Plato's «Parmenides» // Mind. Vol. XLVIII (1939). P. 304.

 

[5] Ryle G. Philosophical Arguments. P. 10.

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Эта книга предлагает то, что может с определенными оговорками быть названным теорией сознания. Но в ней вы не найдете какой-то новой информации о сознании. Дело в том, что все мы обладаем о нем весьма обширным знанием, причем это знание не заимствовано нами из рассуждений философов и не может быть опровергнуто этими рассуждениями. Философские аргументы, которые составляют эту книгу, нацелены не на увеличение осведомленности в этой области, но на прояснение и очищение логической географии уже имеющегося у нас знания.

 

Преподаватели и судьи, чиновники и критики, историки и писатели, священники и предприниматели, работодатели и служащие, родители и возлюбленные, друзья и враги - все они достаточно хорошо умеют улаживать постоянно возникающие проблемы, касающиеся свойств и особенностей характера и интеллекта тех индивидов, с которыми они имеют дело. Они могут оценивать их поступки и достижения, понимать их слова и действия, распознавать их мотивы, воспринимать их шутки. Если в это понимание закрадываются ошибки, то они умеют их исправлять. Более того, они способны оказывать преднамеренное влияние на сознание окружающих людей с помощью критики, примера, обучения, наказания, взятки, насмешки или убеждения, а затем изменять свой способ общения в свете достигнутых результатов.

 

Для всех этих описаний и предписаний люди более-менее успешно используют понятия, обозначающие ментальные способности и действия. Они научились тому, как применять в конкретных ситуациях такие эпитеты, описывающие ментальное поведение, как "внимательный", "глупый", "логический", "ненаблюдательный", "тщеславный", "изобретательный", "методичный", "доверчивый", "остроумный", "отличающийся самообладанием" и многие другие.

 

Однако одно дело - знать, как применять подобные понятия, и совсем другое - знать, как они взаимосвязаны друг с другом и с другого рода понятиями. Многие люди способны осмысленно использовать понятия в своей речи, однако не могут осмысленно говорить о них. Благодаря практике, они знают как оперировать понятиями, во всяком случае в знакомых им сферах, но они не могут выявить логические отношения, которые регулируют их использование. В этом они сходны с теми, кто хорошо знает все дорожки в собственном округе, но не может нарисовать или же прочитать карту этого округа, а тем более карту области или континента, в котором находится этот самый их округ.

 

Между тем для некоторых целей необходимо выявлять логические взаимоотношения тех понятий, которые мы весьма успешно умеем использовать. Попытка осуществить это применительно к понятиям, относящимся к способностям, действиям и состояниям сознания всегда была значительной частью задачи философов. Результатом работы в этой области стали теория познания, логика, этика, политическая теория и эстетика. В некоторых частных направлениях этих исследований был достигнут заметный прогресс, однако - и это один из основных тезисов данной книги - логические категории, в рамках которых соотносились понятия ментальных способностей и действий, были неправильно выбраны в период трехсотлетнего господства естествознания. От Декарта в качестве одного из главных составляющих его философского наследия идет миф, который продолжает искажать общую географию рассматриваемого здесь предмета.

 

Разумеется, миф не является неким волшебным преданием. Это - представление фактов, принадлежащих к одной категории, с помощью языка, свойственного другой категории. Соответственно, чтобы разрушить миф, нет нужды отрицать факты, требуется перераспределить их. И именно это я пробую сделать.

 

Логическая география понятий определяется посредством выявления логики суждений, в которых используются эти понятия. То есть, нужно показать, с какими другими суждениями они совместимы, а с какими нет, какого рода суждения выводятся из них, и из каких они следуют сами. Логический тип или категория, которой принадлежит то или иное понятие, суть множество способов логически законного оперирования с этим понятием. Поэтому основные аргументы, используемые в данной книге нацелены на то, чтобы показать, почему некоторые виды действий с понятиями, означающими ментальные способности и процессы, являются нарушениями логических правил. Я попытаюсь применить аргументы reductio ad absurdum как для разоблачения процедур, неявно рекомендуемых картезианским мифом, так и для выяснения того, к каким логическим типам можно отнести рассматриваемые здесь понятия. Время от времени я намереваюсь использовать и менее строгие виды аргументации, особенно когда их можно надлежащим образом смягчить и приспособить к ситуации. Философия - это замена категориальных привычек категориальной дисциплиной, и убедительность примирительных видов аргументации ослабляет боль при отказе от застарелых интеллектуальных привычек. Хотя реально они и не укрепляют строгие аргументы, но они ослабляют сопротивления им.

 

Некоторым читателям тон этой книги может показаться излишне полемическим. Но я, возможно, успокою их, если скажу, что допущения, против которых я выступаю наиболее горячо, это те, жертвой которых мне довелось быть самому. Прежде всего я пытаюсь привести в порядок свою собственную систему. И только во вторую очередь я надеюсь, что смогу помочь другим в распознании нашего общего расстройства, и что они извлекут некоторую пользу из моего метода терапии.

 

 

Глава 1

 

МИФ ДЕКАРТА

 

(1) Официальное учение.

 

 

Существует учение о природе и месте сознания, которое настолько широко распространено среди ученых и даже среди простых людей, что заслуживает быть рассмотренным в качестве официальной теории. Большинство философов, психологов и религиозных учителей подписываются, с теми или иными незначительными оговорками, под ее основными положениями и, несмотря на то, что признают в ней определенные теоретические трудности, они все же склонны считать, что эти последние могут быть преодолены без серьезных модификаций в архитектуре теории. Ниже будет показано, что основополагающие принципы этого учения неверны и входят в противоречие со всем корпусом того, что мы знаем о сознании, при условии, если мы не просто пустословим о нем.

 

Официальное учение, основателем которого выступил Декарт, в общих чертах выглядит следующим образом. За исключением (весьма сомнительным) слабоумных и младенцев каждое человеческое существо обладает телом и умом. Некоторые предпочли бы сказать, что каждый человек является телом и умом. Человеческое тело и ум обычно сопряжены, однако после смерти тела ум может продолжать существовать и действовать.

 

Человеческие тела протяженны и подчинены механическим законам, которые управляют движениями всех тел в пространстве. Телесные процессы и состояния могут быть отслежены сторонним наблюдателем. Таким образом, жизнь человеческого тела - дело столь же публично наблюдаемое, сколь и жизнь животных, рептилий и даже рост деревьев, кристаллов или движение планет.

 

В то же время умы не находятся в пространстве, а их деятельность не подчиняется законам механики. Работа, происходящая в одном сознании, не видна другим наблюдателям, его существование приватно. Только я один могу иметь непосредственное знание о состояниях и процессах, происходящих в моем сознании. Человек, таким образом, проживает две параллельные истории: одну, состоящую из всего, что происходит с телом и внутри него, и другую, складывающуюся из происходящего с его сознанием и внутри него. Одну - публичную, другую - приватную. События первой истории суть события физического мира, те же, что составляют вторую, являются событиями ментального мира.

 

Неоднократно обсуждалось, способен ли человек непосредственным образом контролировать все или же только некоторые эпизоды своей собственной приватной истории. Однако по крайней мере некоторые из них, согласно официальному учению, доступны ему непосредственно и несомненно. Благодаря сознанию, самосознанию и интроспекции человек получает прямую и адекватную информацию о текущих состояниях и действиях своего ума. У нас могут возникать те или иные сомнения относительно одновременно действующих или смежных с ними явлений, происходящих в физическом мире, однако, по крайней мере часть того, что в данный момент занимает наше сознание, будет для нас несомненным.

 

Эту раздвоенность двух жизней и двух миров человека привычнее выразить, сказав, что вещи и события, принадлежащие физическому миру, включая его собственное тело, относятся к сфере внешнего, в то время как деятельность его собственного сознания - к сфере внутреннего. Разумеется, подобная антитеза внешнего и внутреннего подразумевается лишь в качестве метафоры, ибо умы, будучи непространственными, не могут быть описаны ни как пространственно пребывающие внутри чего-либо другого, ни как содержащие пространственно происходящие события в самих себе. Однако эта верная интенция не спасает от старых рецидивов, и теоретики продолжают строить догадки о том, как раздражители, физические источники которых находится за ярды или мили от человека, способны инициировать ответные ментальные реакции внутри его черепной коробки; или о том, каким образом решения, оформленные в его голове, могут приводить в движение его конечности.

 

Но даже в случае если “внутреннее” и “внешнее” разумеются как метафоры, вопрос о том, каким образом сознание и тело человека воздействуют друг на друга пользуется печальной славой трудной теоретической проблемы. То, что волит ум, исполняют ноги, руки и язык; то, что воздействует на ухо и глаз некоторым образом связано с тем, что воспринимает сознание; гримасы и улыбки выдают мысленные состояния, а телесные наказания, хочется надеется, приводят к нравственному исправлению. Однако действительные взаимодействия эпизодов приватной и публичной истории человека остаются тайной, так как они не принадлежат ни к одному из этих разрядов. Их нельзя представить в автобиографии событий внутренней жизни человека, и точно так же их невозможно выявить в биографическом описании событий внешней жизни этого человека, сделанном кем-то другим. Ни самоанализ, ни лабораторный эксперимент не позволяет отследить их. Они являются теоретическими воланами, которые без конца перебрасываются от физиолога к психологу и обратно от психолога к физиологу.

 

Подчеркивая это отчасти метафорическое представление о разведении двух сфер жизни человека, следует обратить внимание на еще более глубокое философское допущение. В нем предполагается, что имеют место два различных рода или статуса существования. Все, что существует или случается, может иметь либо статус физического существования, либо статус существования ментального. Подобно тому, как стороны монеты предстают орлом или решкой, подобно тому, как среди живых созданий существуют самцы или самки, точно также предполагается, что одно существование есть существование физическое, а другое - ментальное. Неотъемлемым условием того, что обладает физическим существованием является его нахождение во времени и пространстве; неотъемлемым условием обладающего ментальным существованием является его нахождение во времени, но не в пространстве. То, что имеет физическое существование, состоит из материи или же есть действие материи; то, что обладает ментальным существованием состоит из сознания или же является действием сознания.

 

Таким образом, налицо полярная противоположность между ментальным и материальным, зачастую представляемая следующим образом. Материальные объекты существуют в общем поле, понимаемом как “пространство”, и то, что происходит с одним телом в одной части пространства механически связано с тем, что происходит с другими телами в иных его частях. В отличие от этого, ментальные события имеют место в изолированных областях, называемых "сознаниями" (minds), и не существует прямой причинной связи (возможно, за исключением телепатии) между тем, что происходит в одном сознании, и тем, что происходит в другом. Только через посредство интерсубъективно (публично) данного физического мира сознание одного человека способно что-то различать в сознании другого. Сознание является обособленной в самой себе сферой, и в своей внутренней жизни каждый из нас проживает неким призрачным Робинзоном Крузо. Люди могут видеть, слышать и толкать тела друг друга, но они неисцелимо слепы и глухи к работе другого сознания и не в силах воздействовать на него.

 

Какого рода знание может быть обеспечено деятельностью сознания? С одной стороны, согласно официальному учению, человек располагает наилучшим из тех, какие только можно вообразить, непосредственным знанием о работе его собственного сознания. Ментальные состояния или процессы суть (по крайней мере в их нормальном течении) явления осознаваемые, и сознание, которое освещает их, не может порождать иллюзий или давать повод для сомнений в их содержании. Текущие мысли, чувства и воления человека, его восприятия, воспоминания и представления являются внутренне “фосфоресцирующими”; их существование и их характер с необходимостью даны их владельцу. Поскольку внутренняя жизнь представляет собой поток подобного рода явлений сознания, то было бы абсурдным предполагать, что в жизни сознания есть нечто такое, что может ускользать от осознания.

 

Вместе с тем приведенные недавно Фрейдом данные, по всей видимости, свидетельствуют о существовании в этом потоке сознания личности неких скрытых от нее течений. Люди проявляют активность под действием импульсов, существование которых они решительно отвергают; некоторые их мысли отличаются от тех, которые они склонны признавать; они склонны думать как о желаемых о таких поступках, которые на самом деле не хотят совершать. Они пребывают в полном неведении о такого рода самообманах и успешно игнорируют те истины, которые официальное учение считает обязательными по отношению к их ментальной жизни. Однако защитники официальной теории стремятся уверить, что при нормальных условиях человек все же должен быть прямо и достоверно осведомлен о текущей деятельности и состояниях своего сознания.

 

Помимо того, что человек наделен этими якобы непосредственными сведениями о сознании, он время от времени способен практиковать особый вид восприятия, именуемый внутренним восприятием или интроспекцией. Человек может направить "не-оптический взгляд" на то, что происходит в его сознании. Он может не только видеть и внимательно рассматривать цветок с помощью органов зрения или слышать сигналы звонка с помощью органов слуха, но он также способен рефлексивно или интроспективно, без посредства какого-либо телесного органа чувств, наблюдать текущие эпизоды своей внутренней жизни. Это самонаблюдение также, как предполагается, ограждено от обмана, путаницы или сомнений. Отчеты сознания о собственной деятельности имеют статус достоверности, превосходящей наивысшую достоверность, достижимую для знания о явлениях физического мира. Чувственное восприятие может быть ошибочным или неясным, но сознание и интроспекция - никогда.

 

С другой стороны, у одного человека нет какого бы то ни было доступа к внутренней жизни другого человека. Он не может предпринять ничего лучшего, чем на основании наблюдаемых движений тела другого человека сделать проблематичные заключения о состояниях его сознания. Эти заключения он делает по аналогии со своим собственным образом поведения: он полагает, что сходное поведение другого сигнализирует об определенных, сходных с его собственными, состояниях другого сознания. Прямой доступ к работе сознания является привилегией самого этого сознания, при отсутствии же такого привилегированного доступа деятельность определенного сознания неизбежно скрыта от всех остальных. Ибо тогда упомянутые выводы о движениях тела, подобных собственным, и ментальной деятельности, сходной с собственной деятельностью, утратят всякую возможность иметь наблюдаемое подтверждение. Таким образом, нет ничего противоестественного, когда последователю официальной теории затруднительно оспаривать тот вывод из его же собственных посылок, в соответствии с которым у него нет весомых оснований верить в существование других сознаний помимо его собственного. И даже если он предпочитает верить в то, что другие тела сопряжены с сознаниями, не похожими на его собственное, он не может притязать на раскрытие их индивидуальных характеристик или тех особых состояний, которые они испытывают или создают. Это демонстрирует, что неизбежной участью души является ее абсолютное одиночество. Встретиться могут только наши тела.

 

В качестве необходимого вывода из этой общей следует имплицитно предписываемый специфический способ истолкования наших обычных понятий о ментальных способностях и операциях. Глаголы, существительные и прилагательные, с помощью которых мы в повседневной жизни описываем способности, черты характера и сложные виды поступков людей, с которыми нам приходится иметь дело, требуется истолковывать в качестве обозначающих особые эпизоды в их интимных историях, или же как тенденции, служащие для того, чтобы эти эпизоды имели место. Когда о ком-то говорят, что он знает, верит, о чем-то догадывается, надеется, боится, намеревается, чего-то избегает, замышляет или забавляется, то все эти глаголы предназначены для того, чтобы определить (для нас) появление особых модификаций в его скрытом потоке сознания. И только его собственный привилегированный доступ к этому потоку через непосредственное осознание и интроспекцию может предоставить аутентичное свидетельство о том, были ли эти глаголы, описывающие ментальное поведение, употреблены корректно или нет. Внешний наблюдатель, будь он учителем, критиком, биографом или другом, никогда не может быть до конца уверен, что его комментарии имеют хоть малейший признак истинности. И именно то, что каждый из нас фактически знает как делать подобного рода комментарии и делает их в общем-то правильно и корректирует их в случае ошибочности или неточности, подвигло философов к необходимости строить учения о природе и месте сознания. Заметив, что понятия, описывающие ментальное поведение, употребляются регулярно и эффективно, они добросовестно старались зафиксировать их логическую географию. Однако логическая география, которая была заявлена официальной доктриной, повлекла бы за собой невозможность регулярного и эффективного использования ментальных понятий в наших описаниях или предписаниях относительно сознаний других людей.

 

 

 

(2) Нелепость официального учения.

 

Такова вкратце официальная теория. Часто я буду говорить о ней с преднамеренным порицанием как о “догме призрака в машине”. Я надеюсь доказать, что она совершенно ложна, причем ложна не в деталях, а в самих своих принципах. Это не просто собрание частных ошибок. Это одна большая ошибка и ошибка особого рода. А именно, это - категориальная ошибка. Теория представляет факты ментальной жизни так, как если бы они принадлежали к одному логическому типу или категории (или же к ряду типов и категорий), в то время как в действительности они принадлежат к совершенно другому. Следовательно, эта догма является философским мифом. В попытке разрушить этот миф мне, возможно, придется подвергнуть сомнению хорошо известные факты ментальной жизни людей, и мое уверение в том, что я не претендую на что-либо большее, чем на исправление логики употребления понятий, описывающих ментальное поведение, может быть расценено как простая отговорка.

 

Прежде всего я должен пояснить, что я подразумеваю под выражением “категориальная ошибка”. Я проиллюстрирую это на ряде примеров.

 

Иностранцу впервые оказавшемуся в Оксфорде или Кембридже, показывают множество колледжей, библиотек, спортивных площадок, музеев, научных учреждений и административных офисов. Наконец, он спрашивает: ”А где же университет? Мне показали, где живут студенты, где работает архивариус, где ученые проводят опыты и все прочее. Но я так и не увидел университет, в котором живут и работают его члены”. И тогда придется ему объяснить, что университет не является неким параллельным учреждением, дополнительным к тем колледжам, лабораториям и офисам, которые он увидел. Университет - это именно тот способ, которым организуется все им увиденное. Мы увидели университет, когда посмотрели все и поняли общую взаимосвязь. Ошибка иностранца коренится в его невинном допущении, что говорить о Церкви Христа, Бодлейской библиотеке, Ашмолеанском музее и университете было корректно, как если бы “университет” дополнял класс, к которому относятся все эти институты. Он ошибочно относил университет к той же самой категории, к которой принадлежат другие входящие в него учреждения.

 

Эту же ошибку допустил бы ребенок, наблюдающий проходящую маршем дивизию. Выделив для себя такие-то батальоны, батареи, эскадроны и т.п., он спросил бы, когда же, наконец, появится дивизия. Он посчитал бы, что дивизия является в чем-то сходным, а в чем-то отличным дополнением к уже увиденным подразделениям. Эта ошибка будет исправлена, если ребенку скажут, что, наблюдая проходящие батальоны, батареи и эскадроны, он видит проходящую мимо него дивизию. Марш не был парадом батальонов, батарей, эскадронов и дивизии; это был парад батальонов, батарей и эскадронов этой дивизии.

 

Еще одна иллюстрация. Иностранец, впервые следящий за игрой в крикет, узнает обязанности подающих, отбивающих, принимающих, забивающих игроков и судей. Затем он говорит: ”Но ведь на поле нет никого, кто отвечал бы за обеспечение командного духа. Я вижу тех, кто подает или принимает мяч, тех, кто охраняет воротца, но я не вижу игрока, чья роль состоит в осуществлении esprit de corps”. И снова придется объяснять, что он занимается поиском не той вещи. Командный дух - это не какое-то особое действие в игре в дополнение ко всем прочим задачам игроков. Грубо говоря, это то рвение, с каким исполняются все эти специальные задачи. Но ревностное исполнение задачи не означает исполнения двух задач. Конечно, проявление командного духа - не тоже самое, что подача или прием мяча, но точно также это и не нечто третье, о чем мы можем сказать, что подающий игрок сперва подает и только затем выказывает командный дух. Или же, что принимающий игрок в данный момент либо принимает мяч, либо демонстрирует esprit de corps.

 

Эти иллюстрации категориальных ошибок имеют одну общую особенность, которую следует отметить. Эти ошибки были сделаны людьми, не знавшими как толковать понятия университет, дивизия и командный дух. Их затруднения возникли из-за неумелого использования определенных единиц словарного запаса.

 

Категориальные ошибки, имеющие теоретический интерес, суть те, которые совершаются людьми вполне компетентными в работе с понятиями, по крайней мере в привычных для них ситуациях. И тем не менее, в абстрактном мышлении они упорно относят эти понятия к тем логическим типам, к которым они не принадлежат. Примером подобной ошибки послужит следующая история. Студент факультета политологии усвоил основные различия между британской, французской и американской конституцией. Он также изучил различия и связи между Кабинетом, Парламентом, всевозможными министерствами, судебной системой и англиканской церковью. Но его по-прежнему приводит в затруднение вопрос о связях между англиканской церковью, министерством внутренних дел и британской конституцией. И это потому, что если церковь и министерство внутренних дел суть учреждения, то британская конституция не является иным учреждением в этом же смысле слова. Межинституциональные отношения, наличие которых между церковью и министерством внутренних дел может быть подтверждено или отвергнуто, не могут быть подтверждены или отвергнуты между ними обоими и британской конституцией. “Британская конституция” не является термином того же логического типа, что и “министерство внутренних дел” или “англиканская церковь”. Отчасти похожим образом Джон Доу может быть незнакомцем, родственником, другом или врагом Ричарду Роу. Но он не может состоять ни в одном из этих отношений со "среднестатистическим налогоплательщиком". Джон Доу знает как извлечь смысл из определенного рода разговоров о среднестатистическом налогоплательщике, но он затрудняется сказать, почему он не может встретиться с ним на улице точно также, как он встречает Ричарда Роу.

 

В связи с темой нашего обсуждения уместно заметить, что до тех пор, пока студент-политолог продолжает считать британскую конституцию дополнением к другим учреждениям, он будет описывать ее как загадочный и тайный институт. И до тех пор, пока Джон Доу продолжает считать среднестатистического налогоплательщика обычным гражданином, он будет думать о нем как об иллюзорном невещественном человеке - призраке, который пребывает везде и одновременно нигде.

 

Деструктивная сторона моей задачи состоит в том, чтобы показать, что источником теории двойной жизни является семейство радикальных категориальных ошибок. Представление о личности как о призраке, таинственно притаившемся в механизме, вытекает из этого положения. В самом деле, если верно, что человеческое мышление, ощущение и целенаправленная деятельность не могут быть описаны исключительно в идиомах физики, химии и физиологии, то они должны быть описаны с помощью дополнительных идиом. Поскольку человеческое тело суть сложноорганизованное соединение, то и человеческое сознание должно быть сложноорганизованным соединением, хотя и произведенным из другого материала и имеющим иную структуру. Или, иначе, раз человеческое тело, как и любая другая частица материи, является полем причин и следствий, то и сознание должно быть другим полем причин и следствий, хотя (благодаря Богу) причин и следствий не механических.

 

 

(3) Происхождение категориальной ошибки.

 

Одним из главных интеллектуальных истоков того, что я обозначил как картезианскую категориальную ошибку, представляется следующее. Когда Галилей показал, что его научный метод достаточен для создания теории механики, способной описать все происходящее в пространстве, Декарт в своем мышлении столкнулся с двумя конфликтующими началами. Как выдающийся ученый, он не мог не разделять требований механицизма, но, будучи религиозным и нравственным человеком, Декарт не мог принять (как это сделал Гоббс) неутешительное дополнение к этим требованиям, а именно то, что человеческая природа отличается от часового механизма лишь степенью сложности. Ментальное для него не могло быть просто разновидностью механического.

 

Декарт и последующие философы выбрали удобный, но ошибочный обходной путь. Поскольку слова, описывающие ментальное поведение не могут использоваться в качестве обозначающих протекание механических процессов, они должны быть истолкованы как обозначающие протекание немеханических процессов. Поскольку законы механики объясняют одни движения в пространстве как следствия других пространственных движений, то законы иного типа должны объяснять внепространственные действия сознания как следствие других его же внепространственных действий. Различие между разумными и неразумными видами поведения должно состоять в различии видов причинности. Ибо в то время, как некоторые движения человеческого языка и конечностей являются следствиями механических причин, другие движения должны быть следствиями причин немеханистических; т.е. одни вытекают из движений частиц материи, а другие - из деятельности сознания.

 

Таким образом, различия между физическим и ментальным были представлены как различия внутри общих категорий “вещь”, “субстрат", “атрибут”, “состояние”, “процесс”, “изменение”, “причина” и “следствие”. Сознания суть вещи, но вещи определенным образом отличные от тел. Ментальные процессы являются цепочками причин и следствий, однако эти причины и следствия иного рода и отличаются от телесных движений. И далее в том же духе. Подобно тому, как иностранец ожидал, что университет является дополнительным сооружением, сходным с колледжем, но в то же время совершенно от него отличным, так и отвергающие механицизм мыслители представили сознания как дополнительные центры каузальных процессов, сходные с механизмами и одновременно решительно от них отличающиеся. Их теория была гипотезой двойного механицизма (пара=механической гипотезой).

 

О том, что это допущение было своего рода сердцем рассматриваемой доктрины свидетельствует тот факт, что с самого начала главная ее теоретическая трудность заключалась в объяснении того, каким образом сознание может воздействовать на тело и воспринимать воздействия от него. Как такой ментальный процесс, как воление может инициировать пространственные движения, к примеру, движения языка? Как физическое изменение в зрительном нерве может среди других следствий иметь восприятие сознанием вспышки света? Эти хорошо известные затруднения сами по себе демонстрируют те логические формы, в который Декарт втиснул свое учение об уме. Это были те же самые формы, в рамках которых он и Галилей строили свои теории механики. Все еще невольно тяготеющий к языку и грамматике механики, Декарт пытался избежать конфуза путем описания сознания, просто придерживаясь дополнительного словаря. Работа сознания описывалась через отрицание специфических дескрипций, относящихся к телесному: ум не находится в пространстве, он не движется, не является видоизменением материи, он не доступен всеобщему наблюдению. Умы не являются частями часового механизма, они - части нечасового механизма.

 

Представленные подобным образом, сознания оказываются не только призраками, сопряженными с машинами, они сами суть призрачные машины. И хотя человеческое тело является двигателем (engine), двигатель этот не простой, ибо часть его функций находится в ведении другого двигателя внутри него. Причем этот внутренний двигатель-правитель обладает весьма специфическими свойствами. Он невидим, не воспринимается слухом, он невесом и не имеет размеров. Его нельзя разобрать на части, а законы его функционирования не ведомы обычным инженерам. Ничего не известно и о том, как он управляет функционированием телесного двигателя.

 

Второе главное затруднение официальной доктрины выказывает сходную мораль. Поскольку сознания подводятся под ту же категорию, что и тела, и поскольку тела подчинены строгим механическим законам, то многим мыслителям кажется последовательным, что и сознания должны подобным же образом подчиняться строгим не-механическим законам. Раз физический мир является детерминированной системой, то и ментальный мир должен быть такой же системой. Раз тела не могут избежать предписанных им изменений, то и сознания не могут не следовать предначертанному им пути. Ответственность, выбор, заслуги и недостатки являются, таким образом, неприемлемыми понятиями, если только не достигается компромиссная договоренность о том, что законы, руководящие ментальными процессами (в отличие от тех, которые управляют процессами физическими), имеют общей характерной чертой меньшую жесткость. Проблема свободы воли была проблемой примирения гипотезы утверждавшей, что сознание должно быть описано в терминологии заимствованной из категорий механицизма, с пониманием того, что человеческое поведение более высокого уровня не имеет ничего общего с образом действия машины.

 

Исторический курьез состоит в том, что не была замечена неполноценность этого учения. Теоретики правомерно признавали, что любой здравомыслящий человек может распознать различия между, скажем, рациональным и нерациональным высказыванием, или между осмысленным и автоматическим поведением. В противном случае ничто не могло бы быть предписано для избавления от механицизма, даже предварительно данное объяснение, что человек в принципе никогда не сможет провести границу между рациональными и иррациональными высказываниями, исходящими от других людей, т.к. он никогда не сможет получить доступ к предполагаемым нематериальным причинам некоторых из этих высказываний. За исключением разве только себя самого, он никогда не смог бы определить разницу между человеком и роботом. Было бы необходимо, например, признать и то, что внутренняя жизнь людей, считающихся идиотами или лунатиками, чтобы там ни говорили, столь же разумна, как и жизнь любого другого человека. Ведь может статься, что неадекватно только их внешнее поведение, иначе говоря, возможно “идиоты”, в действительности, совсем не идиоты, а “лунатики” - не лунатики. Возможно также, что некоторые из тех, кого мы считаем здоровыми, на самом деле идиоты. Согласно официальной теории, сторонние наблюдатели не в состоянии знать, как внешнее поведение других людей соотносится с их ментальными способностями и процессами, и они не имеют поэтому ни знания, ни даже правдоподобной догадки о том, насколько правильны или ложны в отношении других людей их описания, использующие ментальные понятия. Для человека было бы рискованно или невозможно утверждать здравомыслие и логическую последовательность даже в отношении себя самого, ибо ему нужно воздерживаться от сравнения особенностей собственного поведения с поведением других. Короче говоря, такие наши характеристики людей и их поступков, как интеллигентный, благоразумный, добродетельный или же глупый, лицемерный, трусливый, невозможно было бы получить, и проблема необходимости создания специальной причинной гипотезы, служащей основанием подобных заключений, никогда бы не возникала. Вопрос “В чем отличие человека от машины?” появился именно потому, что каждый, еще до появления этой новой причинной гипотезы, уже знал как употреблять понятия, описывающие ментальное поведение. Вот почему причинная гипотеза не могла служить источником для критериев употребления таких понятий. И конечно же, эта гипотеза ни в каком смысле не улучшила наше умение пользоваться этими критериями. Мы по-прежнему различаем правильный и неправильный счет, благоразумный и бестолковый образ действия, богатое и скудное воображение посредством способов, с помощью которых и сам Декарт различал их до и после того, как он строил догадки о сопоставимости использования этих критериев с принципами механической причинности.

 

Он ошибся в логике проблемы. Вместо того, чтобы спросить в соответствии с каким критерием разумное поведение реально отличается от неразумного, он поставил вопрос: ”Какой другой принцип причинности прояснит для нас это различие, если известно, что принцип механической причинности этого сделать не может?” Он понимал, что эта проблема не из области механики, и потому предположил, что она должна быть одной из дополняющих механику проблем. Неудивительно, что психология нередко претендует на эту же роль.

 

Когда два термина принадлежат к одной и той же категории, то их можно включить в правильное конъюнктивное суждение. Так, покупатель может сказать, что он приобрел перчатки на правую и левую руку; но сказать, что он купил пару перчаток и перчатки на правую и левую руку он не может. “Она приехала домой в машине и в слезах” - известная шутка, основанная на нелепости объединения терминов различных типов. Было бы, впрочем, равным образом нелепо конструировать дизъюнкцию: “Она приехала домой либо в машине, либо в слезах”. С догмой о призраке в машине дело обстоит сходным образом. Она утверждает, что есть души и тела, что происходят физические и ментальные процессы, что существуют механические причины телесных движений и ментальные причины телесных движений. Я считаю, что эти и аналогичные им конъюнкции абсурдны, однако, следует заметить, что это не говорит об абсурдности необоснованно связанных утверждений самих по себе. Я, например, не отрицаю существование ментальных процессов. Выполнение деления в столбик является ментальным процессом, как и придумывание шутки. Но я утверждаю, что фраза “ментальные процессы существуют” относится к иному типу, чем фраза “существуют физические процессы”, поэтому нет никакого смысла объединять или разводить эти фразы.

 

Если моя аргументация верна, то из нее вытекает ряд интересных следствий. Во-первых, сакральная противоположность между Материей и Духом будет рассеиваться, но не за счет одного из столь же сакральных поглощений Духа Материей или Материи Духом, а совсем иным способом. Ибо кажущаяся противоположность предстанет настолько же неправомерной, насколько неправомерно противопоставление между ”она приехала домой в машине” и “она приехала домой в слезах”. Вера в существование полярной оппозиции между Духом и Материей есть вера в то, что они являются терминами одного логического типа.

 

Из этого также следует, что Идеализм и Материализм - ответы на неверно поставленный вопрос. “Редукция” материального мира к ментальным состояниям и процессам, также как и “редукция” ментальных состояний и процессов к состояниям и процессам физическим, предполагает законность дизъюнкции “существуют или сознания или тела (но не то и другое сразу)”. Это все равно, что сказать: ”Либо она купила перчатки на правую и левую руку, либо пару перчаток (но не то и другое вместе)”.

 

Совершенно корректно произнести с одним логическим ударением, что существуют сознания, и с другим логическим ударением, что существуют тела. Однако эти высказывания не обозначают два различных вида существования, ибо “существование” не является родовым словом вроде “окрашенный” или “имеющий пол”. Они обозначают два различных смысла (senses) “существования”, наподобие того, как слово “растущий” имеет разные смысловые оттенки в сочетаниях “растет прилив”, “растет надежда” и “растет средний уровень смертности”. Слова человека о том, что сейчас растут три вещи, а именно: прилив, надежда и средний уровень смертности, будут расценены как глупая шутка. Будет такой же шуткой сказать, что существуют четные числа, вторники, общественное мнение и военно-морские силы; или же, что существуют вместе сознания и тела. В последующих главах я постараюсь доказать, что официальная теория покоится на группе категориальных ошибок, ибо из нее вытекают логически нелепые выводы. Конструктивным смыслом выявления этих нелепостей будет формирование корректной логики понятий, описывающих ментальное поведение.

 

 

(4) Историческое примечание

 

Было бы ошибочно считать, что официальная теория берет начало только в размышлениях Декарта, или даже в более широком контексте, охватывающим механицистские импликации XVII века. Схоластическая и реформаторская теология воспитала интеллект ученых точно также, как интеллект мирян, философов и духовенства той поры. Стоико-августинианские теории свободы воли были встроены в кальвинистскую доктрину греха и благодати. Теории Платона и Аристотеля сформировали ортодоксальное учение о бессмертии души. Декарт переложил широко распространенные в его время теологические доктрины о душе на новый синтаксис Галилея. Теологическая сокровенность совести стала философской уединенностью сознания, а доктрина Предопределения превратилась в доктрину Детерминизма.

 

Неверно также говорить, что миф о двух мирах был теоретически бесполезным. Пока мифы еще новы, они нередко теоретически весьма продуктивны. Одним из достижений пара=механического мифа явилось то, что он частично вытеснил доминирующий тогда пара=политический миф. Сознание и его способности описывались в последнем по аналогии с политическим господством и подчинением. Для этой цели были использованы идиомы управления, повиновения, сотрудничества и сопротивления. Они сохранились и все еще встречаются во многих этических и в некоторых эпистемологических дискуссиях. Если в физике новый миф о скрытых силах стал научным улучшением старого мифа о целевых причинах, то в антропологических и психологических учениях новый миф о скрытых операциях, импульсах и активностях был улучшением старого мифа о предписаниях, послушании и неповиновении.